Я закрываю глаза и пытаюсь представить себя такой, какой была в детстве, самой счастливой, маленькой, держащей Апу за руку и слушающей, как он рассказывает мне о мире, о его чудесах и опасностях. Но я не могу, потому что мне кажется, что бар начинает крениться в одну сторону. На секунду я почти верю, что так оно и есть, что пол расступается у меня под ногами, как вода. Я жду, когда бездна меня поглотит. Но вместо этого я прихожу в себя, и вот я здесь, хватаю ртом воздух, открываю глаза и смотрю прямо на неоновые кактусовые часы над баром. Сейчас восемнадцать минут второго, и, если не считать бармена, который старательно избегает моего взгляда, я совершенно одна.
Наконец я беру себя в руки и, пошатываясь, иду к своей машине, которую в кои-то веки нахожу сразу. «Это просто нелепо», – думаю я про себя, потому что одного вида ожидающей меня в одиночестве верной машины, которую уже давно поздно отмывать и чинить, достаточно, чтобы на меня нахлынул приступ сентиментальности.
Я забираюсь на водительское сиденье и пытаюсь сконцентрироваться на вождении. На самом деле мне следовало бы вызвать такси, но я решаю: к черту. Я уже кучу раз ездила домой этим маршрутом раньше, когда была гораздо более пьяной, и каждый раз со мной все было в порядке.
Я включаю радио, выбираю станцию, на которой играет классический рок, и трогаюсь с места, двигаясь так медленно, как только могу. Звук бьющегося сердца и синтезаторов наполняет машину, и я чувствую прилив тепла, который обычно исходит от песни, которую ты слушаешь так часто, что она становится твоей второй кожей.
Когда мы с Тэ только начали встречаться, он оставлял мне маленькие подарки по всей квартире. Например, мандарины в вазочке на кухонном столе или маленький снежный шар с пластиковой пальмой на острове внутри – когда я встряхнула шар, вместо снежинок вниз, словно розовый дождь, посыпался град крошечных радужных фламинго. У него всегда лучше, чем у меня, получалось делать подобные вещи, запоминать даты и дарить маленькие подарки.
Он увлекался микстейпами, за что я высмеяла его, сказав, что он в одиночку поддерживает умирающую индустрию кассетных записей. У него были миксы для всего, все они были помечены его аккуратным почерком и распределены по категориям в соответствии с названиями, которые он им давал. Он сказал мне, что они были его личными дневниками, маленькими альбомчиками для коллажей с тех пор, как он учился в средней школе.
Первый микстейп, который он для меня записал, включал песню
Песня напомнила одну из тех оптических иллюзий, глядя на которые думаешь, что видишь причудливый кубок, или вазу, или чашу, пока не понимаешь, что это силуэты двух людей, собирающихся поцеловаться. На картинке изображено и то и другое, и все же только прищурившись, позволив глазам немного расфокусироваться, можно начать видеть оба сюжета одновременно – чашу и поцелуй. Мне, человеку, который всю свою жизнь боялся говорить людям, что я их люблю – я могла бы по пальцам пересчитать, сколько раз я слышала, как это говорили в нашей семье, – показалось совершенно очевидным, что иногда лучший способ сообщить кому-то, как сильно он тебе нужен – это сказать прямо противоположное; определить свои чувства так, как люди описывали бы форму предмета, давая представление о пространстве вокруг него.
Однажды я спросила Апу, почему они не подыскали Долорес подругу. Я беспокоилась, что ей может быть одиноко жить совсем одной в аквариуме. Но он заверил меня, что осьминоги – одиночки и что обычно они охотятся и выживают в дикой природе сами по себе, объединяясь только для спаривания.
– Тогда стоит найти для нее осьминога-парня, – решила я.
Он рассмеялся и отпустил какую-то шутку о том, как Долорес счастлива быть свободной незамужней леди. Но потом он посерьезнел и сказал, что если Долорес когда-нибудь найдет партнера, то она, скорее всего, умрет. По его словам, было чудом, что она вообще прожила так долго. Большинство гигантских тихоокеанских осьминогов живут не более пяти лет.
