Похожее состояние было и у Картрайта. Он был поражен всем тем, что делал и говорил Том, а этот удар стал последней каплей для его и так растерзанных нервов.
- Мразь... Ненавижу... – прохрипел Билл, дернувшись и распрямляясь, спотыкаясь о свою обувь на полу, попытался дать Томасу пощечину, но тот перехватил его руку.
- Слышал я уже это! Слышал! Не раз и даже, блядь, не два! Тогда вали к своему педику! Вали!!! Он себя ничем не запятнал еще? Трахать себя дает… если тебе верить! Я надеюсь, ты с ним хоть предохраняешься? Мало ли, что можно подцепить в притонах Гамбурга!
Билл дернулся, пытаясь освободить руку или хотя бы врезать Тому, если получится, но немец оказался на этот раз быстрее и не предоставил ему такой возможности, отталкивая от себя.
- И попробуй еще появиться в баре - я убью тебя, клянусь! И тебя, и кого решишься притащись! Давай!!! Проваливай к черту!
Томас, как сумасшедший, судорожно натягивал на себя белье, джинсы. Ему хотелось сорваться и бежать. Долго бежать... далеко... Его разрывала злость, ощущение, что его смертельно оскорбили... Это было невыносимо. Он признался!!! Смог... В общем-то, впервые в жизни, вот так, сказал: «Люблю». Действительно любя - всем сердцем, искренно. Теперь он знал огромную разницу между словами о любви и этим сильнейшим, всепоглощающим чувством.
А его отвергли, как ненужную вещь. Это был кошмар, воплотившийся в реальность. Но если бы только это... ТОЛЬКО БЫ ЭТО ОДНО!!! Ему была нестерпима сама мысль, что его могут променять на кого-то другого. Ярость перемешивалась с дурманящей мозг обидой, и Том боялся сойти с ума рядом с тем, кому он не нужен.
- Вали... вали!!! – шептал он. – Чтобы я никогда тебя больше не видел.
Томас поднял с пола рубашку, накрывавшую валяющуюся лампу, и стало светлее. Жаль, что в их душах сейчас была тьма...
- Как скажешь, милый... Как скажешь!!!
Яма… Это была яма. Глубокая, дна не видно. И они в нее загнали сами себя. Билли понимал, что выбраться оттуда сил нет. У обоих. Слишком много обид, слишком много непонимания...
- Уйду, не сомневайся! – Уильям лихорадочно искал носки и, найдя, стал натягивать. – Только вот ты же сам ко мне завтра приползешь! Или звонить пьяный будешь: «Билли, прости меня, малыш!»
Томас с деланным пренебрежением взглянул на Билла:
- Даже не надейся, понял?! Не приползу! И звонить не буду! Живи себе спокойно! Трахайся с кем хочешь и как хочешь! Только мне на глаза не попадайся лучше! Пришибу, – рычал он, отрывисто бросая слова. – И в следующий раз уже никто меня не остановит...
Том рухнул на развороченную постель, окинув ее взглядом, не зная, окажутся ли они еще когда-нибудь в одной постели, или эта – последняя, ощутившая их тела вместе?
- А сегодня кто тебя остановил? Сострадание к ближнему проснулось? – Билл потер щеку, сдерживая шипение.
- Скажи спасибо! Нашлось, кому остановить, епт!
Билли уже надевал ботинки, тихо матерясь, пытаясь не замечать жгучую боль от удара на лице, проклиная все не свете. Томас, которого тоже, впрочем, тихо колотило, сидя на кровати спиной к нему, в не застегнутых джинсах, опершись локтями в колени, мял в руках свою рубашку и тяжело дышал. Сердце его грозило разорваться от всего, что пришлось пережить за последний час.
«Уходи... уходи... уходи...» - бился пульс в висках Тома. И сейчас его желание не видеть Картрайта было искренним.
- Пока, Трюмпер! Будь счастлив, милый! Если сможешь...
Билл в упор смотрел в затылок Тому.
- Смогу, Билли! Хули тебе обо мне переживать!!! Лучше о себе подумай...
- Я думаю - поэтому и ухожу. От таких, как ты, надо быть подальше! Жаль, что я так поздно это понял!
- От каких, Билли? Каких «таких»?
Билл усмехнувшись, поднялся, пара совсем уж неожиданных для Томаса шагов - и Картрайт с яростью вцепился ему в волосы, откидывая назад голову. Так, чтобы видеть его ошеломленные наглой бесцеремонностью глаза, склоняясь к лицу:
- Скажи, ты действительно меня любишь?
Том вцепился в плечо Биллу, который толком не понимал, держит ли Том его таким образом, чтобы не отодвинулся назад, или наоборот - не дает приблизиться к себе даже на дюйм? Он умирал, видя, как обожаемые глаза жадно всматриваются в его лицо, и при этом немец бесился, чувствуя растерянность, не догадываясь, что сейчас Уильям творил и зачем...
- Да.
- И любил уже тогда, когда Михаэлю ту херню обо мне городил?
Так невозможно близко, что ощущаешь тепло от дыхания.
- Да...
- Так вот... Не зная этого, я еще как-то мог бы понять тебя, твою трусость... Но если ты, любя, творишь такое... Чего же ждать от тебя, когда ты будешь ненавидеть, Том?
- Билл!
