Я непроизвольно поморщился, вот, не нравилась мне эта постсоветская система наказаний, когда все сидят вперемежку: и заслуженные сидельцы и наивные первоходы. Из-за этого и жить на киче стало сложнее, и понятия стираются. То ли дело в СССР, во времена моего первого, да и второго срока тоже. Тогда первоходы сидели с первоходами, а те, кто попал второй и более раз — с такими же знающими людьми. Для первой судимости тогда существовало два режима. Общий режим — для первоходов по легким статьям, и усиленный режим — для первоходов по более тяжелым статьям, да и срока там начинались от трех с половиной лет. На общаке, конечно, был беспредел, по слухам, но я туда, слава Богу, не попал. Меня сразу на усилок судьба закинула с моей первой пятерой, чему я в итоге был очень рад: там люди к жизни относились серьезнее — и статьи солиднее, и срока долгие, поневоле серьезным станешь.
А когда ты попадался во второй раз, то тебя к первоходам уже не отправляли ни в коем случае, для тех, кто не новичок в системе пенитенциарной существовал строгий режим. Приезжаешь на зону, а там все свои — никому не надо ничего объяснять, все всё вкурили еще с первого раза. Поэтому на строгом жить было хорошо — ну, для тех, кто понимает, конечно. Был еще особый режим, это для признанных судом рецидивистами, им еще в СИЗО полосатую робу выдавали. На особом, говорят, вообще в кайф сидеть было. Хотя тут, конечно, опять же, как и везде в жизни, зависит от того, кто как устроился и как сумел себя показать. Правило везде одно: сначала ты нарабатываешь авторитет, а потом авторитет работает на тебя.
А потом в девяностые такую хорошую систему взяли и сломали, подстраиваясь под западный опыт. Режим стали определять исключительно по тяжести преступления и начался бардак, когда первоходы попадали к тюремным старожилам и всё, нахрен, перемешалось. Да, много чего в новой России сделали через жопу, не учитывая даже положительный опыт советских времен.
Я вздохнул и перевел взгляд на Сурка. Тот настороженно кивнул, подтверждая слова Нечая:
— Сурков моя фамилия, зовут Николаем.
— Присаживайся, Сурок, — хлопнул я ладонью по своей шконке. — Я смотрящий за положением в хате, называй меня «Пастор».
— Странное у вас погоняло, — удивился Сурок, присаживаясь на краешек. — Почему «Пастор»?
— Исповедовать люблю таких, как ты, — хохотнул я. — Считай, что ты сейчас в церкви, а потому рассказывай все как на духу. Хочу понять, что за человека в мою хату занесло.
— Смотри, Сурок, на исповеди врать нельзя! — прищурился Нечай, оскаливая свои прочифиренные зубы. Морда у него при этом становилась зверская, и он об этом знал, потому любил людей своим оскалом пугать. Я лишь усмехнулся про себя, уж Нечая я знал как облупленного. Пассажир он правильный и человек неплохой, а то, что ссыковат малёхо, так у всех свои недостатки. Эту свою ссыковатость он умело прячет за наглостью, так что сразу и не подумаешь, если только когда близко его узнаешь. Но на Сурка подействовало так, что он невольно плечами передернул, а Нечай и доволен.
— Да что сказать? Обычный я человек, по специальности физик, пятьдесят четыре года от роду. Раньше не сидел и даже не привлекался.
— А завалил кого? — прищурился Нечай. — Бабу свою, что ли?
— Почему бабу? — удивился Николай, превратившийся на ближайшие десять лет в Сурка. А что поделаешь? — Такая фамилия человеку досталась. Николаев на зоне много, поди, разберись о ком речь, а когда скажут — «Коля Сурок», сразу всем понятно. Без погоняло у нас нельзя никак, не нами заведено.
— Ну а кого ты еще мог завалить? — сделал удивленную харю Нечай. — Рази что собутыльника по пьяни?
— Не пью я, совсем, — признался Сурок. — Здоровье не позволяет.
— Да харэ тут сказки рассказывать, — с ходу отмел такой вариант Нечай. — Все пьют.
И заржал, придурок. Сурок, надо отдать ему должное, на подначку не повелся, лишь плечами повел. Дескать, твое дело: хочешь — верь, хочешь— нет. Поднатаскался, пока под следствием сидел, может, долгие месяцы.
Чем-то он мне нравился, этот физик, пока понять не могу чем, но разберусь. Я и сам в детстве физикой увлекался в школе. Кто знает, повернись иначе, может, коллегами с ним были. Хотя это, конечно, вряд ли. Богу богово, кесарю кесарево, а что холопу на роду написано, так тому и быть.
— Так кого ты завалил, Сурок? — мягко поторопил его я.
Тот как-то обреченно вздохнул и ответил:
— Эфэсбэшника, что приставлен был ко мне по работе.
Мы с Нечаем переглянулись, а Сурок продолжал, словно его прорвало:
— Он мне угрожал, что сестру мою убьет! У меня выбора не было, злой человек был, не об интересах страны, а о своей выгоде только думал. Хотел мое изобретение продать, и деньги, типа, поделить. А начальству доложил, что ничего у меня не вышло. Может, и к лучшему, пусть так думают, вот только знал я — обманет он меня и, скорее всего, убьет потом, чтобы все следы замести. И меня и сестру, которая одна в курсе моей работы. Очень злой и очень жадный человек. Был.