– Да поживает потихоньку, – задумчиво откликнулся Сенька, пережевывая казенный салат. – Знаешь, хорошая книга как яйцо Фаберже – ненастоящая, разукрашенная и несущая на себе отсвет жизни. Такую книгу написать очень трудно, очень. Писать – значит, чему-то удивляться. Нет удивления – нет текста. Вот почему люди с возрастом перестают писать. Нас же учили не как писать, а как писали и пишут другие. А для того чтобы писать, нужно иметь внутреннее чутье. Что-то вроде личной палаты мер и весов… Тут важно глядя на землю, видеть небеса, а нынешняя литература – это пределы скотного двора. Надо смотреть за горизонт, а они дальше околицы не видят, подножным кормом пробавляются. В настоящей книги важен не сюжет, а его отсутствие. И знаешь, что тут главное? Отречься от мысли, что ты несешь человечеству небывалое откровение! Все, нет больше откровений, кончились, дай бог с языком управиться! А они мне – он у тебя заковыристый! А я им: в литературе не бывает заковыристого языка, бывают незаковыристые читатели! В общем, слабоумие возраста не имеет, и если все время доказывать что ты не рыжий, можно однажды им и проснуться…
– Ну, тебе это не грозит… – улыбнулся я.
– Знаешь, что я тут для себя недавно открыл?
– Что? – отложил я вилку. – Да ты закусывай, закусывай! Ты же, наверное, прямо с работы? Раису-то предупредил?
– Естественно! Когда я у тебя, она спокойна. Они ведь с твоей Анькой так и перезваниваются!
– Анька про меня спрашивает?
– А чего про тебя спрашивать? Про тебя и так все известно: это же надо быть круглым дураком, чтобы потерять такую женщину!
– А про Варвару знает?
– Ну, ты же не запрещал про нее говорить! Не Райка, так кто-то другой шепнул бы!
– Да, верно. А что про ее мужика известно?
– Райке она ничего не говорит, а вот Вовка Кудряшев видел ее с одним типом в Останкино на каком-то сборище. Не знаю, тот или другой. Сказал, крупный такой, вальяжный, на спонсора тянет…
– Понятно.
Я встал, достал из буфета отцовский граненый стакан, наполнил наполовину, плеснул в рюмку удивленному Сеньке, чокнулся, выпил, вытер тылом ладони губы и спросил:
– Так что ты там для себя открыл?
Человеческую алгебру он открыл. Оказывается, являясь высшей формой всеобщности, алгебра вообще и теория чисел в частности применима к человеческому обществу. Достаточно представить отдельного человека в виде целого числа. Люди как и числа бывают натуральные, целые, рациональные, вещественные, комплексные. Их можно поделить и иметь дело с остатком. Человек рождается нулем и стремится к единице. Люди, как и числа, бывают положительные и отрицательные. Число, которое делит все другие числа называется общим делителем. У людей это человек, который со всеми находит общий язык. Людские скопища – это числовые множества различной мощности, а люди, их отношения и свойства описываются уравнениями. Например, сочетательный закон (а + в) + с = а + (в + с) – это результативный любовный треугольник. Любое число может угодить в уравнение, то бишь, в переплет. Вопрос в том, как это повлияет на результат. Так вот для числа самое милое дело, когда результат равен нулю. Другой пример: муж и жена – это взаимно простые числа, пока их общий делитель равен единице. Если один из них позволил кому-то себя поделить, а другой делится только на самое себя, он вынужден меняться, чтобы получить способность делиться на кого-то еще. Числа, составляющие пару, перестают быть взаимно простыми и чтобы остаться таковыми вынуждены искать себе новую пару. Так что все закономерно, все предопределено и всему есть математическое обоснование.
– Сеня, я что-то не понял – это ты мне сейчас отходную пропел? – спросил я, отказываясь пьянеть.
– Просто ты должен понять, что мир на любом уровне стремится к равновесию, а человек стремится это равновесие нарушить, потому что он сам неуравновешенная личность. Только личность личности рознь. Например, я – неуравновешенная личность в хорошем смысле: мои творческие возможности не совпадают с моими творческими желаниями, и это заставляет меня двигаться в сторону их равновесия. Но ты – другое дело: ты нарушил гармонию вашего с Анькой мира и теперь пытаешься ее восстановить. Весь вопрос в том подлежит ли она восстановлению.
– Подлежит, и я над этим работаю.
– Это хорошо, только знай, что раньше в твоем уравнении были ты, Анька и Вадик, а теперь там другие неизвестные. Ты нарушил баланс и ты уже не число, а функция от десятка переменных. Вокруг тебя устанавливается новый баланс и прежнего уже не будет. Только новый, Серега, только новый! Образно говоря, ты сейчас позитрон, потерявший свой электрон и пытающийся его вернуть. Только учти: в наше время молодой и красивый электрон долго свободным не бывает. Такова человеческая физика. Кстати, давно не слышал, как ты поешь…
– Только этого мне сейчас и не хватало… – А зря! Помнишь нашу сакральную: «От Москвы до Бреста нет такого места…»? А ведь им в то время было в тысячу раз тяжелее! Серега, друг, мы же с тобой как-никак журналюги! В нас то же горючее!
– Водка, что ли?
– И водка тоже! Ладно. Ты-то сам все там же?
