Не слушали этих мудрых людей, смеялись даже и бежали по домам. Торопились к своим саням и колхозники! Влезть в толпу было хотя и трудно, но все же можно, и даже силой молиться заставляли, труднее было пробиться обратно, как будто нарочно, не пускали и опять ругались теперь после церкви, даже с матерными словами. Насилу удалось с просьбами и покорными уговариваниями выбраться на свободное солнечное место к саням. Вздохнули с облегчением, увидев знакомые лошадиные морды, но присмотревшись, ахнули и не теряя времени побежали в полицию со своими колхозными жалобами. Поняли сразу почему не пускали назад сразу после окончания церковной службы, даже смеялись над ними. Сани оказались пустыми, очищенными в доску… ни сала, ни птицы, ни мяса, ни рыбы, даже сено сперли городские воры. Остались одни голые доски и голодные, сразу как то похудевшие и грустные кони. Поехали прямо в полицию, нагонять своих ходоков. Но там, вместо того, чтобы помочь разобраться в положении, измываться даже стали: «…а вы чего оставили сани без присмотра, сами виноваты, нужно было рядом стоять и смотреть в оба. Народ ведь у нас голодный, разве он от такого соблазна удержится? Ни за что!»
Объяснялись: «Нас молиться вы же сами гнали, приказали с саней слезть и шапки снять, а потом нас окружили и обратно не пускали как мы их гадов не умоляли. Нарочно, сволочи, задерживали, пока другие чистили… помогите поймать, ведь далеко не могли убежать. Сено: по сену легко будет найти, даже сено сперли, лошади с голода дохнут!» — «Дело ваше, ищите сами, у нас нет времени такими пустяками заниматься, туды сюды бегать. Мы люди военные, воюем с врагами!»
Так ни с чем и ушли, и уйдя поняли, что наверное и, полиция проклятая, эта власть новая, помогали ворам тащить, да наверное и сами тащили, во всяких случаях сено, следы которого очень даже ясно около полицейского участка по снегу были понакиданы. С горя напились пьяные, благо самогонку на санях не оставили, по запазухам держали. Погнали голодных коней обратно в лес, по дороге, пьяные, делились впечатлениями и кричали: «Петруха, а что там Герасимов, пастух, кричал? Какую проповедь батюшка держал?» — «Хо, хо, хо! Говорил он про мытарей и харисеях… значит, мытари, простые и смирные, пойдут прямиком в рай, а харисеи гордые, в штанах бархатных, туды их мать, напрямик в ад!» — «Га, га, га! значица так… очень даже понятно, один в рай, другие в пекло, будто это самое еще существует!» — «А кто ж его знает, мобуть и есть». — «Да ну, мобуть и есть! Ну хорошо, а если так… то есть есть, то кто же мы, куда нас?»
— «Конечно же прямиком в рай, мытари мы, а те — фарисеи гордые, воры городские прямо в пекло, мать их в рот!»
— «Правильно, га, га, га, и полицию вместе с ним!»
С такими разговорами и криком доехали домой, продолжали пить и дальше, уже не зная почему? с радости или горя. Рассказывали лесным жителям городские новости: «Наш то белогвардеец службу служил по своей любовнице. Всех силком в церковь загнал и коммунистов петь заставил. Ничего, пели, очень даже чувствительно. На колени даже все стали, они в церкви на коврике, а нас полиция заставила прямо в снег становиться коленки простуживать. Но все таки его перехитрили, за наших бойцов многая лето, благим матом кричали, а пастух наш, Герасимов, по канону речь рассказал, очень даже точно пальцем в небо попал… нас мытарей пожалел, а тех, воров городских, ругал последними словами, и даже харисеями. И правильно! обобрали они нас гады в чистую, а полицейские, что наше сено перли им жа и помогали и с ними делились пока нас за шеи держали. Ну погоди, мы свое возьмем, когда в другой раз поедем.
Только теперя не в воскресенье, а в будни, ученые мы тоже стали!»
После службы Еременко собрался идти к Павловым. Там собирались все друзья на поминки. Поминки по Нине устраивала тетя Маня. Он прошел к Галанину в кабинет, передал приглашение: «Павловы просят пожаловать в гости на поминки по Сабуровой, будут все ваши знакомые, Шаландин, Столетов…». Но Галанин отказался, извинился, что должен ехать на МТС, около него Аверьян пачкал пол талым снегом: «Можно ехать, господин комендант. Мой иноходец подлец застоялся. С нетерпенья целую яму перед крыльцом копытом вырыл».
Галанин надел фуражку, натянул тулуп, попрощался с Еременко: «Вы, Еременко, не торопитесь домой, и Вере скажите, чтобы не приходила сегодня, я как нибудь сам обойдусь». Уехал Галанин по солнечным улицам, где по тротуарам гуляли с полицейскими и немецкими солдатами городские девушки.
