— Мам, лапки болят… — сказал вчерашний котёнок, которым она была.
— Сильнее!! — голос стал требовательнее, почти мужским и мерзопаконстно хриплым.
И она искренне пыталась бить сильнее, она била своими покрасневшими и больными костяшками по подушкам. Ещё девочка, всего 13 лет… Сейчас ей 93. Столько прошло времени, а она помнит каждую вмятину на этих подушках.
13 лет для человека и 13 для антропоморфного кота совсем разные вещи.
— Я сказала сильнее! — прорычал она уже. Юля ударила ещё раз и почувствовала, что уже не может. Мать взяла ее за руку. Рука дрожала от усталости.
— Дорогая? — дверь скрипнула и в ней появился отец Юли, снимая свои пенсне. — Почему Юля ещё не в постели?
— Ночная тренировка. По настоящему готовые кошки, даже не проснувшись должны бить в полную силу. — пояснила она. — А эта слабачка…
— Ну как бы то не было, мне кажется ей пора лечь обратно. — прервал ее отец.
Мать нахмурила брови. Не отпуская подушки из лап она на него посмотрела, потом на Юлю. Как бы ее глаза не были заполнены недовольством, он всегда находил в них крупицу любви. Эту же любовь она всегда видела в его глазах, но не предавала ей особого значения, во всяком случае уже к этому моменту.
— Что же она будет делать, если ее побьют дворовые мальчишки!? Что она будет это терпеть? Или если к ней пристанет извращенец! Ты хочешь чтобы наша дочь была беззащитна перед этим миром!? — закричала она, становясь похожей на гориллу.
Юля стояла молча и смотрела на спину матери, чуть отклонясь, на лицо отца. В последние пару лет, они ссорились достаточно часто. Стабильно раза четыре в неделю. Три из четырех были из за детей. Митя тоже становился предметом споров, в конце концов он старше и мальчик. Он должен защищать её, но в тоже время, она должна быть независима и способна быть без него. Так говорила мама. Отец говорил лишь, что они обязаны помогать друг другу в сложных ситуациях. Это не противоречило словам мамы. Кем бы не был этот извращенец, если надо она должна защититься.
— Дорогая, ну не надо выдумывать глупости, ну какой извращенец! — спокойно ответил он.
— А то ты не знаешь!? Ты не знаешь? У Рейнетсов старшую дочь похитили и ты знаешь что с ней там делали. — Юля не видела лица матери, но могла представить как она злилась.
— Знаю. — немного виновато ответил отец. — Но давай не при Юле…
— Так если знаешь, то не мешай! — она топнула ногой и решительно повернулась, когда он резко схватил ее за руку.
Воин и дома воин, говорила мама Юле. Рефлексы не потеряешь, поэтому в ответ она ударила отца в челюсть. Юля крикнула. От удара он врезался в дверной проем и поцарапал всю щёку гвоздь, на котором висела картина. Картина в свою очередь упала, разбив старую деревянную раму и теперь натюрморт украшал пол, а щеку отца полоска из которой текла кровь. Осознав, что она сделала, боец ушел и вернулась мама.
— Мама не трогай папу! — плача закричала Юля. Для нее это был шок.
— Дорогой! Ты цел, прости я…
— Все хорошо… — ответил он. Хотя хорошо ничего не было. — Я же знал о твоих рефлексах, надо было…
— Нет, это я виновата, прости. — она извинилась тогда и вправду искренне.
Юле предстояло ещё много раз увидеть подобную картину. Мама, или тот боец, что замещал ее, развязала руки. По началу это была случайностями, потом стало закономерностью и наконец почти статистикой. Порой ее пугал сколь холодно можно применять этот термин к вещам по типу побоев. После удара она легла обратно спать. Удар всегда заставлял бойца уйти. А так как часто это отвлекало мать, то ей казалось, что возможно отец нарочно получал удар за неё или Митю. Это помогало матери. В конце концов, даже за считанные дни до смерти отца, они все так же договаривали фразы друг за другом, понимая ход мыслей. Не это ли знак любви…
Юля затрясло от этих мыслей. Как бы мать не была сильна, психологически она не смогла совместить в себе бойца и жену… Как бы она хотела вернуться в один из тот вечеров сейчас и…
Пулеметы на секунду затихли. Юле это только поняла. Лев открыл глаза. Волайтис переглянулся через стол с Гришей. Потом с Юлей и Львом. Мысль понята.
Слава, Федя и Гриша достали револьверы из кобуры. Юля не мелочилась и потянулась за свою винтовку. Лев лишь высунул пол головы, ожидая, что сейчас их всех накроет второй поток патронов и они полетят мертвыми назад
к остальной кампании мертвецов. Тагир сидел с краю и тоже высунул морду.
Джон стоял на противоположном конце комнаты держа в одной руке нож, во второй за плечи белого гада, который закрывал своей плёнкой всех пулеметчиков по щиколотку и с небольшим отверстием для ствола. Хоть это видел лишь Джон, напротив Льва сжавшись в комок лежал Уильям, держась за плечо.
— Если ещё хоть один из вас, подонков, выстрелит, то я перережу этой дворняге глотку. Это понятно? — сказал Джон. Белоснежная кажется был полностью спокойна. С этой же мордой она пробивал пол и смотрела на расстрел.
