Измеряя мир полностью

На другой день их постигла неудача. В одном особенно широком месте, где не было видно ни того, ни другого берега, ветер развернул парус против направления их движения, лодка накренилась, ее захлестнуло волной, и тут же десятки исписанных листков закачались на воде. Лодка наклонилась еще сильнее, так что вода доходила им уже до колен, собака повизгивала, а гребцы собирались прыгать за борт. Гумбольдт резко поднялся, мгновенно отстегнул пояс с хронометром и крикнул в приказном тоне, чтобы никто не двигался с места. Течение несло лодку, парус мотался туда-сюда, как тряпка, серые спины крокодилов сгрудились вокруг лодки.

Бонплан вызвался доплыть до берега и найти подмогу.

Нет тут никакой подмоги, сказал Гумбольдт, подняв пояс с хронометром над головой. Если кому — то еще не бросилось в глаза, сообщаю: кругом одни только джунгли. Остается только ждать.

И действительно: в самый последний момент ветер надул парус, и лодка начала медленно выпрямляться.

Вычерпать воду, скомандовал Гумбольдт.

Переругиваясь между собой, гребцы принялись за дело, набирая воду в горшки, кепки и кружки. Прошло немного времени, и лодка приняла нормальное положение. Листки бумаги, высушенные растения, писчие перья и книги плыли по реке. Вдали, словно торопясь оказаться подальше, качался на волнах, цилиндр.

Иногда он сомневается, сказал Бонплан, вернется ли он когда-нибудь домой.

Гумбольдт ответил, что это вполне трезвая мысль, и проверил, не повредился ли хронометр.

Они добрались до пресловутых порогов. Из реки торчало множество обнаженных скальных пород, вода пенилась с такой силой, что казалось, вот-вот закипит. Двигаться по реке с нагруженной лодкой дальше никакой возможности не было. Иезуиты местной миссии, вооруженные до зубов, неотесанные и больше похожие на солдат, чем на священников, встретили их недоверчиво. Гумбольдт лично посетил главу миссии, сухощавого мужчину с желтым от лихорадки лицом, и показал ему свой паспорт.

Хорошо, сказал отец Цеа. Он отдал из окна приказ, и вскоре после этого шестеро священнослужителей привели двух индейцев. Эти достойные люди, сказал отец Цеа, знают пороги, как никто другой, и они добровольно вызвались провести их через них в приспособленной для этого лодке. Гостям придется подождать, пока лодка окажется по другую сторону быстрин, ниже по течению, тогда они смогут продолжить свое путешествие. Он сделал жест рукой, его люди вывели индейцев и заковали их в кандалы.

Он весьма благодарен, осторожно сказал Гумбольдт. Но одобрить этого он не может.

Ах, да что вы! воскликнул отец Цеа, это же ничего не значит и обусловлено только непредсказуемостью поведения этих людей. Они вызвались добровольно, а потом вдруг исчезнут и ищи их. К тому же они здесь все на одно лицо!

Вскоре доставили лодку для продолжения путешествия и объяснили, что поскольку она была такой узкой, им придется сесть друг за другом на ящики с инструментами.

Лучше один месяц в аду, сказал Бонплан, чем такое!

Вы получите и то, и другое, пообещал ему отец Цеа. И ад, и лодку.

Вечером впервые за много недель они насладились хорошей едой и даже вкусили испанского вина. В окно доносились перебивающие друг друга голоса гребцов, они никак не могли найти общий язык, рассказывая друг другу очередную историю.

У него такое впечатление, сказал Гумбольдт, что здесь постоянно что-то рассказывают. Спрашивается, к чему все эти монотонные бормотания на тему выдуманных жизненных историй, в которых нет никакого смысла и не содержится ничего поучительного?

Здесь уже все перепробовали, сказал отец Цеа. По всем колониям запрещено писать вымышленные истории. Но люди упрямы, да и священная власть церкви не безгранична. Тут все дело в самой стране. Можно поинтересоваться, не встречался ли барон со знаменитым Кондамином?

Гумбольдт отрицательно покачал головой.

А я встречался, сказал Бонплан. Старый человек, вступивший в Пале-Рояль в спор с кельнерами.