Измеряя мир полностью

Разумеется, да.

Все смущенно молчали. Бонплан набрал полную грудь воздуха, но так ничего и не сказал. Один за другим они повернулись к костру и притворились спящими.

С этого момента лихорадка Бонплана стала принимать угрожающие формы. Он все чаще вставал по ночам и, сделав несколько шагов, хихикая, валился на землю. Однажды Гумбольдту показалось, что над ним кто-то склонился. По очертаниям он узнал Бонплана, с оскаленными зубами и мачете в руке. Гумбольдт лихорадочно соображал. Здесь могут привидеться самые странные вещи, это он прекрасно знал. Бонплан ему очень нужен. Он должен доверять ему. Так что пусть это останется дурным сном. Он закрыл глаза и заставил себя лежать, не двигаясь, пока не услышал шорох шагов. А когда снова открыл глаза, Бонплан уже лежал рядом с ним и спал.

Весь следующий день часы убегали один за другим, солнце висело над рекой огромным огненным шаром, смотреть на него было больно, москиты атаковали со всех сторон, даже гребцы выглядели измотанными и не разговаривали. Какое-то время за ними следовал металлический диск, летел то впереди, то сзади, скользил беззвучно по небу, исчезал, вновь появлялся, минутами подходил так близко, что Гумбольдт мог разглядеть в свой телескоп на его сверкающей поверхности отражение извилин реки, их лодки и даже самого себя. А потом диск поспешно улетел и больше не появлялся.

При ясной погоде они добрались до другого конца канала. На севере высились белые гранитные скалы, на другой стороне простирались поросшие травой саванны. Гумбольдт зафиксировал секстантом заходящее солнце и измерил угол между орбитой Юпитера и проходящей мимо Луной.

Вот теперь, сказал он, канал стал реальностью.

Вниз по реке, сказал Марио, течение быстрее. Водоворотов опасаться нечего и потому можно держаться на середине. Так и от москитов будет легче избавиться.

Бонплан сказал, что в этом он очень сомневается. Он больше не верит, что есть такие места, где нет этих мерзких насекомых. Они проникли даже в его воспоминания. Когда он вспоминает Ля-Рошель, ему кажется, что и родной город тоже кишит москитами.

То, что канал нанесен теперь на карту, заявил Гумбольдт, пойдет во благо всей части света. Это означает, что можно перевозить грузы непосредственно через континент, а значит, возникнут новые торговые центры, возможными станут самые непредвиденные операции, возникнет простор для инициативы.

На Бонплана напал приступ кашля. По его лицу текли слезы, он харкал кровью.

Ничего здесь не будет, хрипел он. Жара тут хуже, чем в аду, и кругом одна вонь, москиты и змеи. Здесь никогда ничего не будет, и этот паршивый канал тут ничего не изменит. Не пора ли, наконец, пуститься в обратный путь?

Гумбольдт уставился на него и смотрел, не мигая, несколько секунд. Этого он еще не решил. Миссия Эсмеральда, собственно, последнее христианское поселение перед дикими землями. Оттуда, пройдя по неисследованной местности, можно за несколько недель добраться до Амазонки. Ее истоки еще никем не открыты.

Марио перекрестился.

С другой стороны, сказал Гумбольдт задумчиво, может, это и не очень разумно. Дело это небезопасное. И пояснил, что если он вдруг погибнет, с ним пропадут все находки и результаты его исследований. Никто ни о чем не узнает.

Не стоит так рисковать, ухватился за эту мысль Бонплан.

Это было бы чертовски безрассудно, сказал Хулио.

Не говоря уж об этих! Марио показал на трупы. Ведь их: тогда никто не увидит!

Гумбольдт кивнул.

Иногда надо уметь от чего-то отказываться.

Миссия Эсмеральда состояла из шести домов, разместившихся между огромными банановыми кустами. Здесь даже миссионера не было, только старый испанский солдат исполнял роль предводителя пятнадцати индейских семей. Гумбольдт нанял нескольких мужчин, чтобы выскоблить лодку и избавить их от термитов.

Решение не плыть дальше — самое правильное, сказал солдат. В диких местах, что за их миссией, людей убивают без числа. У них там у каждого по несколько голов, они бессмертны и разговаривают на кошачьих языках.