Спасибо.Я выйду на террасу. Только звездыменя увидят. Счастлив я и ясен;сказать правдивей не могу… Эдмин,твой легкий лоб легко я поцелую…Молчи, молчи… Твое молчанье слащевсех слышанных напевов. Так. Спасибо.(Идет к стеклянной двери.)
Ночь синяя меня уносит!(Выходит на террасу. Его фигура, озаренная лучами ночи, видна сквозь стеклянную дверь.)
Эдмин
……………………..……………………..…Никто не должен видеть,как мой король являет небесамсмерть Господина Морна.Занавес
<p>Человек из СССР</p><p><emphasis>Драма в пяти действиях</emphasis></p>ДЕЙСТВИЕ ПЕРВОЕКабачок-подвал. В глубине – узкое продольное окно, полоса стекла, почти во всю длину помещения. Так как это окно находится на уровне тротуара, то видны ноги прохожих. Слева – дверь, завешенная синим сукном, ее порог на уровне нижнего края окна, и посетитель сходит в подвал по шести синим ступенькам. Справа от окна – наискось идущая стойка, за ней – по правой стене – полки с бутылками, и поближе к авансцене – низкая дверь, ведущая в погреб. Хозяин, видимо, постарался придать кабачку русский жанр, который выражается в синих бабах и павлинах, намалеванных на задней стене, над полосой окна, но дальше этого его фантазия не пошла. Время – около девяти часов весеннего вечера. В кабачке еще не началась жизнь – столы и стулья стоят как попало. Федор Федорович, официант, наклонившись над стойкой, размещает в двух корзинах фрукты. В кабачке по-вечернему тускловато, – и от этого лицо Федор Федоровича и его белый китель кажутся особенно бледными. Ему лет двадцать пять, светлые волосы очень гладко прилизаны, профиль – острый, движенья не лишены какой-то молодцеватой небрежности. Виктор Иванович Ошивенский, хозяин кабачка, пухловатый, тяжеловатый, опрятного вида старик с седой бородкой и в пенсне, прибивает к задней стене справа от окна большущий белый лист, на котором можно различить надпись: «Цыганский Хор». Изредка в полосе окна слева направо, справа налево проходят ноги. На желтоватом фоне вечера они выделяются с плоской четкостью, словно вырезанные из черного картона.
Ошивенский некоторое время прибивает, затем судорожно роняет молоток.
Ошивенский. Черт!.. Прямо по ногтю…
Федор Федорович. Что же это вы так неосторожно, Виктор Иванович. Здорово, должно быть, больно?
Ошивенский. Еще бы не больно… Ноготь, наверно, сойдет.
Федор Федорович. Давайте я прибью. А написано довольно красиво, правда? Нужно заметить, что я очень старался. Не буквы, а мечта.
Ошивенский. В конце концов, эти цыгане только лишний расход. Публики не прибавится. Не сегодня завтра мой кабачишко… – как вы думаете, может быть, в холодной воде подержать?
Федор Федорович. Да, помогает. Ну вот, готово! На самом видном месте. Довольно эффектно.
Ошивенский. Не сегодня завтра мой кабачишко лопнет. И опять изволь рыскать по этому проклятому Берлину, искать, придумывать что-то… А мне как-никак под семьдесят. И устал же я, ох как устал…
