Конечно, я вполне мог бы занять циничную позицию и сказать, что подобное участие профессоров и администраторов и радость за мою хоть и с трудом, но все-таки склеившуюся жизнь вызваны исключительно любопытством и тревогой за репутацию факультета. Им просто хотелось удостовериться, что они не могли принять человека, так и не оправдавшего всех возложенных на него надежд. Вполне возможно, их мучили кошмарные видения – бывший студент медицинского факультета в роли режиссера порнофильмов и бармена, хвастающегося своими успехами на медицинском поприще. Вполне естественно, что у слушателей неизбежно должны были возникнуть вопросы, где же именно учат таких вот умников.
И все-таки мне кажется, что и сами вопросы, и ответы на них искренне их удовлетворили. Все, кто занимается медициной, в некотором роде напоминают Икара, летающего очень близко к солнцу. Я же взлетел слишком быстро и слишком высоко. Но в то же время я уверен, что и сами они не смогли противостоять собственному чрезмерному честолюбию. «Милостию Божьей я иду» – вот так они воспринимали свою судьбу. Может быть, именно поэтому они так стремительно, не мудрствуя лукаво, и выдворили меня с факультета. Просто не хотели видеть рядом никого, кто мог бы напомнить о собственных действительных или воображаемых прегрешениях. И это же стало причиной их радости при известии о моем относительном благополучии. Второй акт любят все, и им приятно было сознавать, что оступись они в свое время так же, как я, все равно остался бы шанс подняться и идти дальше: стать доктором, достичь успеха в работе и жизни и стоять рядом с красивой блондинкой.
Впрочем, вполне возможно, что я ошибаюсь и они проклинали мою удачу и лишь ждали момента, когда судьба снова повернется ко мне спиной и моя жизнь пойдет под откос, а сам я уберусь из Калифорнии куда подальше.
– Все это тяжело, – вздохнула Брук, беря меня под руку. – Во-первых, разумеется, похороны, но и эти люди из твоего прошлого тоже…
– Да.
– Хотя они явно тебе симпатизируют. И волновались за тебя.
Спасибо, Брук, даже если ты говоришь неправду.
Люди начали медленно проходить к скамьям и рассаживаться.
Часовня располагалась в самом центре студенческого городка и представляла собой главное украшение его центральной площади. Красная черепичная крыша, легкие арки из песчаника – создавалось ощущение, что находишься не в Кремниевой долине, а где-нибудь в Кордове. Смешение стилей, как мне кажется, возникло намеренно и стало отражением многообразия и космополитизма университетской жизни. В южной Испании, спокон века считавшейся оплотом религиозной стойкости и убежденности, церкви вполне могли использоваться поочередно то христианами, то мусульманами, то евреями. Университет же умудрялся одновременно вмещать представителей всех этих религий, равно как и буддистов, и индусов, и приверженцев Заратустры, да и многих других. Внутри часовня выглядела почти как греческая ортодоксальная церковь – с короткими поперечными нефами и глубокой апсидой. Сам собой возник вопрос, как бы отнеслась Хэрриет Тобел ко всем этим иконам, – ведь я ни разу не слышал от нее ни единого упоминания о религии. Впрочем, не случайно бытует выражение, что похороны нужны не мертвым, а живым. А Ларри Тобел наверняка решил, что университетская часовня – самое подходящее место для останков его матушки, хотя наверняка ему пришлось поспорить с раввином относительно уместности подобной церемонии.
Я увидел Элен Чен – заплаканную, с распухшими глазами. Она стояла под руку с высоким белым мужчиной на несколько лет старше меня. Я напрасно пытался встретиться с ней взглядом – это мне так и не удалось. Она казалась совершенно убитой горем, растерянной и ни разу не повернулась в мою сторону.
Церемония длилась совсем недолго. Раввин говорил заученно-гладко. Потом поднялся Ларри Тобел. Его слова прозвучали неожиданно красноречиво и трогательно; в них слышалось достаточно риторического огня, чтобы привлечь внимание аудитории, но в то же время и столько искренней боли и печали, что многие из слушателей заплакали. Я посмотрел на Брук – она стоически сидела рядом со мной. Элен закрыла лицо руками. Спутник нежно гладил ее по плечу.
Я не плакал.
Уже выйдя из часовни, в залитом солнцем дворе, Элен Чен наконец-то посмотрела на меня. Попыталась изобразить улыбку, но она получилась больше похожей на гримасу. Я все еще не верил ей, все еще подозревал, что она замешана в каком-то некрасивом деле, однако сейчас сила ее чувства смягчила меня. А потому я воспринял этот взгляд как своего рода приглашение.
– Мне нужно кое с кем поговорить, – сказал я Брук.
Брук остановилась в нерешительности, явно пытаясь понять, что ей делать в подобной ситуации; я же просто оставил ее и подошел к Элен. Мы слегка обнялись, я поцеловал ее в щеку, моментально ощутив прежнее страстное желание, совершенно неуместное сейчас.
– Не могу поверить, – произнесла она, глядя куда угодно, только не мне в глаза. – Не могу поверить.
– Ты в порядке? – участливо поинтересовался я.
