Самое страшное в жизни – неизвестность. Человек боится не темноты, а того, что скрывается в ней. Не действия, а результата. И это тревожащее непонимание, страх познания того, что там, за стеной мрака, сводил с ума, заставлял сердце лихорадочно биться, разрывая грудную клетку, застилал глаза мутной пеленой паники. И Алексеева боялась. Не признаваясь ни себе, ни окружающим, она все же осознавала, что меньше всего на свете ей хочется знать, куда подевались дети. А еще нужно было придумать объяснение, успокоить тех, кого ей доверила судьба, – жителей последнего пристанища. Сочинить легенду, которая потушит всеобщий пожар страха, вернуть жизнь в прежнее русло, пусть ненадолго, на считаные недели, но вернуть. И самой знать правду, вздрагивая по ночам от преследовавших видений, жить без веры и надежды, но дарить ее другим. Это было страшно, осознание всеобъемлющей лжи, которая цвела в бункере усилиями заместителя начальника, давило, угнетало, не давало дышать. Женщине стоило оставить бункер всего на неделю, пока честолюбивый начальник и его новый помощник Хохол одурманивали ее транквилизаторами, как тотчас же приключилось ЧП. Встали генераторы, воздух из фильтра поступал едва-едва, вытяжка не справлялась. Марина вспоминала первые недели после катастрофы и понимала, что ей снова предстоит пройти этот ад. На сей раз – одной, без помощи старших руководителей, без поддержки Григория Николаевича. Самой. В убежище опять пахло немытыми телами, в воздухе витал едкий запах страха, который было ни с чем не спутать. И снова повторялся круг, один и тот же, год за годом, день за днем. Генераторная, фильтры, зал, кабинет. Три часа сна. Экспедиция. Генератор. Фильтр. Бумаги. Дети. Но теперь к этому добавились пропавшие ребята, которых надо было искать. И страшнее всего было от осознания того, что в помещении, откуда нет выхода, пропадали люди. И начальнице бункера жутко было даже представить, что с ними могло случиться. В голову лезли самые невероятные версии. О том, что открывался гермозаслон, и неведомые, невидимые люди из-за стальной стены забрали к себе несколько человек, затерявшись в общей суматохе. Что дети ушли на поверхность. Но костюмы химзащиты были на месте, да и зачем нужна на поверхности маленькая девочка? Была версия и о том, что старшая, Света, как-то вышла на контакт с метро и забрала с собой некоторых ребят, а наверху их встретили отряды разведчиков. Но тогда зачем нужны два парня по восемь лет, шестилетняя малышня и совсем уж крошка Лиля? Каждая последующая мысль была безумнее другой. В любом случае, единственный способ это проверить – систематично, помещение за помещением, осмотреть бункер.
– Ладно. Нужно идти, – сама себе сказала Марина. И удивилась, как жалко и испуганно звучал ее голос.
Отсек за отсеком женщина осматривала убежище. Верхний ярус бункера, где в кабинете начальника по-прежнему лежал остывший труп Андрея, был пуст. Все жители убежища собрались на втором этаже, в большом зале, и было жутко идти по неосвещенному коридору, мимо закрытых дверей.
Шаг. Еще один. А за спиной незримо чувствуется чье-то присутствие. И это сводит с ума. Обернуться. Никого. И это «ничто» снова оказывается за спиной. В панике повернуться лицом. Нет. Никого. Показалось. Несколько шагов вперед. И снова, снова, снова!
– Успокойся! – приказала самой себе Марина. – Это твой дом, ты знаешь его до последнего вентиля на двери. Нечего бояться.
И все равно было страшно. Алексеевой казалось, что желудок скрутили в тугой комок. От голода и усталости тошнило, голова казалась чугунной.
– Ничего. Ничего… – утешала она саму себя. И в наступившей тишине Марина казалась самой себе маленькой девочкой, которую закрыли в наказание в темной комнате.
«Я так хочу, чтобы все это оказалось сном… Чтобы я проснулась в своей кровати в Мытищах молодой студенткой, чтобы в окна светило весеннее солнце, и все забылось через несколько минут за чашкой ароматного кофе… Больше всего на свете я мечтаю снова побывать у себя в городке, пройтись по лесу, послушать, как бьют часы на здании администрации, обтереть пыль со старинного пианино и снова сыграть… Если что-то осталось от всего этого…»
От таких мыслей сердце мучительно заныло. Женщина прижалась лбом к холодному металлу гермодвери, успокаиваясь. Нет. Только не сейчас. Сейчас нельзя предаваться ностальгии и хандре.
– Ты похоронила все, что могла. Всех, кто был тебе дорог. Все свои надежды и мечты, личную жизнь, веру в светлое будущее. Так что теперь плакать? – пробормотала Алексеева, обращаясь к самой себе. И решительными шагами двинулась по коридору.
Осмотр помещений ни к чему не привел. В отсеке фильтрации, в генераторной, на складах и в кабинетах было тихо и пусто. Нижний ярус бункера замер в безмолвии. Марина обошла его по кругу, дошла до ворот, на всякий случай выстучала по ним привычный сигнал SOS азбукой Морзе. Нет. Ничего. Только гулкое эхо металла заблудилось в темных углах. Тишина и пустота.
Тихо было и в кухонном отсеке. Там еще пахло едой, едва-едва. Вытяжка работала плохо, не унося запахи.
