Иногда Левитан изъяснялся сложно, словарь его постоянно пополнялся: легитимно, когнитивно, пубертатно.
— Найдем, привезем. Ты азиатов ищешь?
— А где дивиденьги? Шоб да, так нет, — Ваня все еще находился в местечке.
— Это уже функция релевантности, — важничал Борис. — Истерично закричал петух-рингтон его телефона. — Чей день рождения? Димкин? Надо бы его хеппибёздануть.
Вышли к джипу с гипертрофией колес. Перед входом, в пустоте, стоял фатоватый Чапаев из фанеры, по Изиному рисунку. Рядом еще ресторан. Название «Хендехох», значит, немецкий. А дальше кафешка «Дольче вита» — Италия.
Изя заглянул к немцам. Довольно шумно. Кельнеры в кожаных фартуках кричат «яволь!», на стенах — эсэсовцы из «Семнадцати мгновений». В темной пучине зала за длинными столами, залитыми пивом, обнявшись, раскачиваются русские парни и пьяно выводят: «Летящей походкой ты вышла за водкой». За шнапсом. Меню на черной доске оккупационное: яйко, млеко, курка. Для музона им бы подошла группа «Руки вверх». Или «Ромштекс». Нет — «Раммштайн».
Изя рестораны давно разлюбил. Он даже помнит когда. Во время просмотра голливудского фильма, в котором итальянец, владелец пиццерии, перед тем, как принести заказ двум толстякам полицейским, шмыгнув под стойку, харкнул в их тарелки, и, сияя, поставил перед ними на стол. Да еще пожелал приятного аппетита. С тех пор мнительный Изя предпочитает домашнюю еду.
— Ну что, поехали?
С надвинутым капюшоном Иван сразу стал похож на серийного грабителя. У него обнаружилась забавная привычка, от которой Изя вздрагивал. Без видимой причины Иван Денисович вдруг восклицал «Блохе — кафтан!», после чего бурно хохотал. На этот раз он угрожающе запел:
— Бу-удьте любезны! — и пошутил: — Раньше сядешь — раньше выйдешь! Бу-га-га!
Поскреб грудь через куртку и распахнул двери. Изя с Мартой сели сзади. На спинке сиденья перед ними оказался календарь с двенадцатью обнаженными красотками разной масти. Двенадцать месяцев. Девушки стоят к зрителю спиной, вернее, попками разной степени аппетитности. Больше других Изе понравилась апрельская.
Затылок Ивана внушал уверенность. Он вел машину лениво, но быстро. По радио сыпали новостями.
— Запад, запад, — ворчал Иван. — Все улыбаются, а выпить не с кем. Пусть пожимают плоды. Нашего Путю не замай. — Помолчал и добавил: — Путин — реальный пацан.
Израиль, беззвучно воя, поморщился. «Пацан». Гнусное словцо. Будто торчит неопрятный поц и высовывает язык малороссийский пацюк. Некоторые слова великого и могучего его раздражали. Хотя никогда не был пуристом.
Погода как насморк, ледяные тротуары облизаны дождем. На переходе опасно поскользнулась старушка. Ваня шепчет сложносочиненное ругательство.
— А вот почему говорят то «гололед», а то «гололедица»?
— Видите ли, Ваня, гололед — это когда падает мужчина, а гололедица — когда женщина.
Заплаканное лобовое стекло, в зеркальце прыгают веселые глаза.
— Извиняюсь, что я к вам спиной.
Шутка. Нужно улыбнуться. Трафик все гуще. Вот и пробка. Из соседнего «пежо» низкие риффы гитар. Мелькнули бирюзовые боеголовки мечети.
Ваня широко, с завыванием зевнул, почти сделал челюстью шпагат. Чуть не выскочил на встречку.
— Вот это зевок, — вполголоса поделился с Мартой Изя. Иван услышал.
— Это что! — похвастался он. — Вот был случай. В Турции. Два часа до отлета в Москву. Разбудили рано, не выспались. И тут я зеваю. Вкусно так, до щелчка. И понимаю, что обратно-то рот не закрывается! И так пробую, и этак. Я, по правде, испугался. В нашей группе, ну, туристов, нашли доктора. И он говорит, это, мол, редкий случай, нужна серьезная клиника. Ё-моё, кое-как собираюсь и с открытым ртом в аэропорт, все оборачиваются, сами рты открыли. Ну, прикрываюсь платочком. А потом, в самолете, вот так, с раскрытой пастью всех пугаю. Ни попить, ни поесть. В общем, так и доставили к Склифосовскому. Там какой-то мастер вправил. Настрадался как Нострадамус. С тех пор я зеваю аккуратно. Зевок «лайт», — и, бросив руль, руками изобразил кавычки. Помолчали, переживая.
— Иван, а вы в каком районе живете?
— Я как бы из-под Брянска. Деревня Красная Хрень. Сейчас поселок, типа, городского типа. Теперь в Москве живу, в Марьино.
— Красная Хрень? — удивился Изя.
— Красная Сирень.
По радио надрывался, заходился Георгий Плебс. Что-то про водку. Потом какие-то «Золотые унитазы». Нет ли чего-нибудь, кроме этой попсарни? Уж лучше гангста-рэп. Проехали шедевры турецких строителей, ряды кафешек, бистро, рюмочных. Москва кабацкая. Вдали беснуются огни Сити, возможно, появится свой Манхэттен, Таймс-сквер.
— Даунтаун, — Изя не заметил, что сказал это вслух.
— Ага, даунтаун, где гуляют одни дауны, бу-га-га.
— А почему новые небоскребы невысокие?
— А небо-то, видите, оно же низкое. Че скрести?
От Ваниных речей почему-то запахло щами и даже хлоркой. Пару раз мелькнул вставший на дыбы церетелевский Петр. Обогнули завод «Вибратор».
— Это, наверное, для прекрасной половины? — заинтересовался Изя и тут же получил от Марты увесистый тычок.
