И тут на подмостки… Нет, не так. Писатель не обманул. Ровно в семь его внесли на носилках четверо решительных бритоголовых бурятов в оранжевых хитонах. Носилки были необычные, красные, с завитками и драконами, обитые желтым шелком. Паланкин? Все повернули головы. Появление писателя походило на вынутый из комикса фрагмент.
Пелевин, надменный как дромадер, не спеша вышел из паланкина и, разведя полы черного блейзера с загадочным гербом, погрузился в единственное кресло. К столу он сел боком, как-то по-гаерски, сложно установив одну ногу на другой параллельно полу, будто собираясь играть на ноге, как на гитаре и придерживал ее за голень толстой рукой с черным перстнем.
Подумав, писатель прислонил свой алюминиевый кейс к ножке кресла. После этого он достал черную сигариллу из коробки «Ноблесс оближ». На ней не было грубой надписи «Smoking kills»[22]. Поплыл сладковатый запах неведомой травки. Желтые подошвы туфель девственно чисты. Значит, его доставили прямиком из Чертанова, Сумская семь, а возможно, из Тибета.
Толстые черные часы, черная рубашка, черная футболка под распахнутым воротом. Черный платок из нагрудного кармана. Слепо вспыхивают черные очки.
— Это Гугл-очки, — шепчет возбужденный Боря, — последний девайс.
— Ага, — усмехнулся Андрей, — и часы Гугл, и запонки.
Бесшумно подкралась официантка с пепельницей. На столе — заварной чайник с особо целебным чаем. Повисло жадное молчание. Именно таким Изя и представлял себе Пелевина. Мастер прозы и мастер позы. Жизнь — как продолжение литературы. Буддистская эксцентрика. Виктор Олегович вытер руки черным платком и приступил к обряду чаепития. Черный человек, жалко, чай не черный.
Изя посмотрел в зал. Нет, никого не удивлял этот китч:
— Какая-то вампука.
— Папа, тебя снобит.
— Смешно, — грустно сказал Изя.
— Comedy club, — сквозь платок прошуршала Марта.
Первым очнулся очаровательный бутуз, поэт-гражданин Фима Зыков:
— Благая весть, которую, несмотря на советские, а может, и светские предрассудки несет нам Пелевин, увеличивает экзистенциальную цветущую сложность и многовариантность за счет — страшную вещь скажу — соблазна взаимопроникновения умов в условном кооперативном квазиозере, — он разрумянился, отпил воды из бутылочки, показал нехорошие зубы, — ставит опасные диагнозы, расширяет и даже расшэряет имманентность постмодернизма нашего человейника в подспудном призыве беречь в себе раз за разом дряхлый совок, как некую прокладку перед безграничным злом радикального ислама, не говоря об эманации всего и вся…
Известно, что говорит Зыков лучше, чем пишет. Вот только «раз за разом» напоминает заразу.
— Постмодернизм, — задушенным голосом комментирует Боря.
— Галиматня, — урчит Иван.
В лобби закусывают мрачные буряты в своих халатах. Интересно, они его обратно понесут? Спецэффекты. Иллюзиум.
В «боинге» тесно. Робко кучкуется группа паломников и паломниц русской национальности. Вдохновенные, в платочках, они часто крестятся.
— Сережа, ты не забыл образок?
— А кто нас встретит?
— Пиво убери!
— У меня не
Невкусная и нездоровая самолетная пища. На спинке кресла перед Изей экранчик. Он отыскал среднетупо голливудскую комедию «Отель Люксембург», расслабился, впал в медитацию, перешедшую в дрёму.
…Его рука двигалась все южнее, борясь с мягким сопротивлением… Шероховатые на ощупь ягодицы ея… Трением он добывал огонь желания… «Не в меня…не в меня…»
— Невменяемая, — прохрипел он, ударился о спинку кровати и проснулся. Испуганная Марта что-то спрашивала. Изя потер лоб. Наверное, боднул экран.
«Боинг» на секунду упал в обморок. Изя сглотнул и услышал шум двигателей. Ближайший туалет не работал. Как в поезде. В дальний, еле видный, стояла очередь. Изя, со своей верной простатой, начал осторожно паниковать.
Приблизившись к туалету, он увидел группу из трех человек.
Впечатлял, конечно, шикарный хасид. Не рав, а малина: лисья шапка с хвостом — штраймл, — заправленные за уши пейсы темного золота, белый в полоску шелковый сюртук, ноги в чулочках. За ортодоксом стоял… ПЕЛЕВИН.
Изя решил, что ошибся, и, обогнув писателя, пробрался в закуток, где щебетали стюардессы, и оттуда аккуратно выглянул. Это был ОН!
Рев моторов исчез. «Боинг» затаил дыхание. «Вот это номер», — звякнуло в голове. Вслух он смог только проблеять:
— Вы последний?
Пелевин вяло кивнул. Вблизи он был не так загадочен. Серая щетина, пыльные мешки под глазами, желваки на азиатских скулах.
— Очень приятно, — зачем-то сказал Израиль. — Только вчера я был на вашем вечере.
— В каком смысле? — удивился писатель.
— Простите, ведь вы — Пелевин?
— Не совсем, м-м-м совсем не. Скорее, я Квазипелевин.
— Как это?
— Да вот так. Моя фамилия Левин. А вы были на презентации моего братца, Петра Ефимовича Левина. П. Е. Левин, понимаете? А я Семён. С. Е. Левин. Тоже мог бы взять псевдоним, например, Селевин. Но мне это ни к чему. Я врач, кардиолог.
Семён оказался словоохотливей брата. Изя даже забыл о простате.
