Так всё и шло. Елизавета Ивановна часто обращалась мыслями к прошлому, как бы перелистывая книгу прожитой жизни. Вспоминала эпизоды из своего детства, всегда с особой нежностью рассказывала дочери и внучке о своём «папке», Любином дедушке Иване. (Похоже, она к бабушке Софье, своей матушке, относилась сдержанней, чем к нему.) О его доброте и кротости, о его христианском терпении. О его суровой жизни простого солдата, прошедшего две войны – войну на Кавказе и Первую мировую. Он получил Георгиевский крест за геройство, за то, что вывел свою роту из окружения в Мазурских болотах, но позже был контужен и попал в плен. Пять лет с начала войны семья ничего о нём не знала. Он вернулся из германского плена в девятнадцатом году, нашёл их, обнищавших, полуголодных, в Новогирееве, перевёз в Москву, пошёл работать на завод и стал опорой семьи. Елизавета Ивановна всегда со слезами на глазах говорила о дедушке Иване. Реже вспоминала бабушку и тётю Варю, её родную сестру. И никогда тётю Муру, их младшую сестру. Она не забывала в положенные по церковному календарю дни поминать своих родных, ушедших в мир иной. Теперь, когда у неё болели ноги, она посылала Любу в церковь с записочками об упокоении душ усопших. В числе имён Люба ни разу не видела имени Матрёна (имени, которым тётю Муру, Мурочку, нарекли при крещении). Не было её имени и в записочке о здравии живущих родных и близких. Но Люба иногда, вспоминая детские годы, пыталась завести с Елизаветой Ивановной разговор о ней. Ответом было многозначительное молчание или резкое: «Не желаю ничего о ней ни знать, ни говорить!» или: «Что прошлое ворошить?! Не раздражай меня!» И вот, после стольких лет молчания, страшная тайна неожиданно обнажилась; похоже было, что Елизавета Ивановна наконец готова открыть её дочери.
– …Что я хочу тебе сказать. Ты должна узнать всю истину. В тот день, когда скончалась твоя бабушка, произошёл разрыв между нашей семьёй и тётей Мурой со Степаном Кузьмичом. Они явились спустя три дня на похороны, и я им запретила приближаться к гробу и переступать порог нашей квартиры. Степан Кузьмич выглядел растерянным. Бог с ним, всё равно муж и жена – одна сатана. Но муху, которую она выкрала из-под подушки покойницы, своей родной сестры, моей матери, изумрудную муху, которую моя маменька завещала мне… которую ей подарил мой папка, когда я у них родилась… Тело ещё не остыло… Шарила, дрянь, под головой покойницы и нашла!.. – Елизавета Ивановна всхлипнула, вытерла слёзы. – Ну нет, ту изумрудную муху я никогда не смогу ей простить, мерзавке! Несравненной красоты вещь! Очень дорогая. Глубокого тёмно-зелёного цвета изумруд в золоте и бриллианты… Так и стоит у меня перед глазами. Бабушка закалывала ею блузку, носила только по большим праздникам, <<про свят>> день до обеда… И после всего нагло явились на похороны! Тогда, прямо на кладбище, я категорически отказала им от дома! Навсегда. И милая тётя Варя поклялась мне, что её ноги не будет в их доме… – Елизавета Ивановна помолчала, поднесла носовой платок к сухим глазам. – …Я думаю: если он вдруг позвонил – значит, там что-то случилось. Раскаялась? Хочет вернуть муху?! Дай-то Бог! – Елизавета Ивановна тяжело дышала.
Выдержав паузу, сказала:
– Сейчас приму валидол, посмотрю футбол, потом поговорим. Это важно! Всё зависит от тебя. Может быть, это судьба…
Тётя Варя не сдержала слово, раза два побывала у сестры – то ли из жалости, то ли из любопытства.
Рассказывала:
– Мужика в тряпку превратила! Таскает его по комиссионкам, что-то продают, что-то скупают. Приобретают старый фарфор, золотые цацки. Он за ней носит сумки. Тьфу! Помешалась совсем. Мало ей того, что у неё есть! Кому она это всё оставит? Степан устроился на работу вахтёром на закрытое предприятие. Им от его работы обещали однокомнатную квартиру в новом доме в другом посёлке, ближе к его работе. Как они это всё будут перевозить? И как это добро в однокомнатную квартирку влезет? Мурка его дочку на порог не пускает – он хотел пригласить девочку погостить. И в Харьков его не отпускает. Вот тебе и орёл!
Пришла Катерина, голодная, влезла в холодильник, набила рот.
– У нас сегодня было ЧП! У мальчишек в туалете кто-то нарисовал свастику! Учителя всполошились, прям ужас! Никого не нашли, естественно! Обязали учителя физкультуры чаще наведываться в мальчишеский туалет. Умора! Да, мам, забыла сказать. Эдик тебе не звонил.
– Дожили! – произнесла с чувством Елизавета Ивановна. – Кто их только воспитывает! И куда мы катимся? Катерина, мой руки, иди ужинать. Сейчас нахватаешься из холодильника, испортишь себе аппетит.
После ужина Елизавета Ивановна по обычаю беседовала по телефону с бывшей коллегой из Дома ветеранов сцены:
