Тем временем подошло время обедать, но есть совсем не хотелось. Майя Борисовна сделала себе кофе и задумалась над чашкой. Со смерти Василия Ивановича прошел почти год. За это время к сейфу никто из посторонних и близко не приближался. Сама она открывала сейф лишь для того, чтобы взять оттуда деньги. Шкатулку не трогала, не до того ей было. Может, это сам Василий Иванович вынул фермуар и отдал кому-то, или перепрятал. Кто может об этом знать? Перед смертью он ничего не говорил ни о шкатулке, ни о другом имуществе. Только гладил ее руку и просил похоронить его на Литмостках, не жалеть денег на похороны и устроить достойные поминки. Завещание свое он показал ей еще раньше. Хранилось оно в том же сейфе, в простом конверте из бумаги крафт.
Майя Борисовна стала вспоминать, с кем встречался муж перед самой своей смертью. Болел он недолго, а слег совсем всего недели за две до смерти. И в эти две недели у него перебывали многие, приходили прощаться. Майя Борисовна, оберегая покой мужа, строго регламентировала эти визиты. Все же они записаны в ежедневнике! Надо только найти его и просмотреть все записи по дням. Мысленно она похвалила себя и мужа за привычку ничего не выбрасывать. Василий Иванович хранил каждую квитанцию из комиссионного магазина, каждую расписку о получении денег при покупке у частных лиц. Таких бумажек сохранились горы. Они все были рассортированы по годам и разложены по ящичкам секретера. Ежедневники, записные книжки и календари хранились в итальянском сундуке.
Ежедневник она нашла довольно быстро. Слег Василий Иванович во второй половине августа, но Майя Борисовна просмотрела и два предыдущих месяца. По очереди перебывали все родственники. Даже клуша ее сестра поднялась и посетила Василия Ивановича вместе со своим мужем- солдафоном. Два раза в последний месяц жизни Василия Ивановича наведывался Игорь. И так совпало, что был он и накануне смерти. Оля посетила дядю два раза в его последние предсмертные дни. Приходили также отец и сын Григорьевы, много лет проработавшие со Стручковым. Раз приходила лаборантка с кафедры истории искусства подписать какие-то бумаги. И несколько раз появлялся в их доме довольно неприятный тип, прежде незнакомый Майе Борисовне. Суетливый, шумный, простовато-компанейский некто Саитов. В нем струилась кровь какой-то редкой закавказской народности и не то румын, не то молдаван. Про себя Майя Борисовна звала его татарином. Он совершенно не подходил ни к их дому, ни к самому Василию Ивановичу, барину и эстету в душе.
– Кто же из них хоть что-нибудь знает о фермуаре? – думала Майя Борисовна, – С кого начать расспросы и как? Ведь при жизни мужа они никому не говорили о подлинном сокровище, хранящемся у них в сейфе.
Тишину вновь нарушил резкий звонок, на этот раз дверной. Майя Борисовна прервала свои невеселые размышления и пошла открывать. В глазок она увидела нелюбимую племянницу и, постаравшись сделать приветливое лицо, открыла дверь. Юлечка предстала перед ней в нелепой розовой курточке и розовых же то ли сапогах, то ли валенках. Чего только не носят в наше время!
– Здравствуйте, тетя Майечка, – произнесла племянница своим правильно сладким голосом, – А я вам тортик принесла. Давайте выпьем чаю.
Майя Борисовна терпеть не могла эти ее «тортики». Она признавала выпечку только из Метрополя. Но та, как нарочно приносила эти бисквитные чудовища с жирным кремом. Подоплека была такая: «Я хоть и бедная, а к богатой тетке не с пустыми руками прихожу. Что могу, то и приношу». Но на сей раз Майя Борисовна на «тортик» не прореагировала к досаде племянницы.
– Да-да, конечно, проходи, Юлечка, – рассеянно сказала она.
– Вы чем-то расстроены, тетечка?
– Нет, ничего, – и тут Майя Борисовна кстати вспомнила про разоренную могилу, – Хотя ты права, расстроена. Какие-то хулиганы разорили могилу Василия Ивановича.
– Да что вы говорите? Как, кто, расскажите!
– Сама толком ничего не знаю. Позвонили с Литмостков, сообщили, что поребрик сломали, цветы вырвали. Переворошили все, как будто что-то искали. А что там может быть?
– А не могли, тетя Майечка, туда что-то спрятать? Видят, могила свежая и зарыли что-нибудь, а потом не сразу нашли.
Мысль Юлечки была вполне здравая, но из нелюбви к племяннице Майе Борисовне хотелось ей противоречить.
– Да что ты такое говоришь? Кладбище привилегированное, охраняемое. Кто там и что будет прятать в могилы?
– Привилегированное, охраняемое, а никто не знает, когда могилу разрыли.
– А откуда ты знаешь, что никто не знает. Может, уже выяснили. И могилу никто не разрывал, насколько я знаю.
Юля прикусила язык и свернула разговор к чаю. Чай пили на кухне. Майя Борисовна не хотела вести племянницу в комнату, боясь, чтобы та не увидела случайно неубранные бумаги. Юлечка стала вспоминать, каким милым человеком был Василий Иванович. Им, неродным оставил кое-что на память. Дяде – эмалевую табакерку ХYIII века, а матери ее – гарднеровский чайный «tet – a – tet».
– Не знаю, как дядя Игорь, а мы очень благодарны Василию Ивановичу, что подумал о нас перед смертью.
