– Куда ты навоз свалил, бестолочь?! – в отдалении орала Луиза. – За что я тебе деньги плачу?! Теперь сам лопатой перетаскивать будешь!
Глеб выжимал из газонокосилки все, на что был способен маломощный движок. От стрекота разбегались в разные стороны кошки, полуголые деревенские дети, куры, мелкие собачонки и прочая деревенская живность. Пыль стояла столбом. Ворота остались далеко позади. Глеб привстал и налег на руль грудью – так в кино уносились всадники на конях.
Впереди маячил редкий лесочек. Если дотянуть до него, то считай, он спасен. В нескольких метрах от леса проходила асфальтированная дорога с оживленным движением, он это помнил. И пусть потом желтая пресса пишет, что захочет, лишь бы домой, в теплую ванну, в кровать с шелковыми простынями, и пить сладкий кофе литрами, и курить трубку, и есть, сколько влезет хорошей, вкусной, дорогой еды...
– Ушел!!! – заголосил сзади надоевший до зубовного скрежета голос. – Укатил!!! Держите его, люди добрые! Хватайте! Это брат мой двоюродный, из дурки недавно вышел! Обострение у него осеннее! Твердит, что журналист он московский! Газонокосилку за танк принял и Кремль пошел штурмовать!! Держите-е-е!!
– Ну что?! Что?!
От нетерпения Сычева дернула Таню за рукав.
– Что тебе директриса сказала? Она отдаст камни?!
– Ой, девочки! – Таня побледнела, как мел, отбросила телефон и схватилась за щеки. – Ой!!!
– Что еще?!! – Сычева схватила Таню за плечи и потрясла так, как трясут дерево, желая стрясти с его верхних веток желанные, но недоступные плоды. – Она что, отказывается отдавать твой подарок? Почему ты не предложила ей денег?! У нас теперь долларов, как грязи!!
– Да нет, деньги тут не причем, – пробормотала Таня. – Дело в том, что она этот горшочек с азалией...
– Ну?!! – заорали Татьяна с Сычевой хором.
– Отдала в детский сад, в который ходит ее маленькая дочка. В садике с сентября началась какая-то программа по озеленению и всех родителей попросили принести комнатные растения – кто какие может. Софья Рувимовна пожертвовала мою азалию.
– И камни, конечно, в горшке оставила, – прошептала Сычева и схватилась за сердце.
– И камни, конечно, в горшке оставила, – эхом повторила за ней Афанасьева.
– Как называется садик, она сказала? – тихо спросила Татьяна.
После разговора на кухне с Тарасом ей стало казаться, что все непременно закончится хорошо. Или это вьетнамская водка, настоянная на кобре, давала такой оптимистический настрой?
Тарас ушел в комнату своей бабки со словами: «Пойду спать. Надеюсь, на сегодня весь криминал закончен. Организму нужно давать восстанавливаться после таких встрясок». «Иди, иди, – язвительно подбодрила его Татьяна. – Твоему могучему организму наверняка нужна двойная порция сна». Он улыбнулся загадочно и ушел. А у нее в душе поселилась уверенность, что все закончится хорошо. Глеб вернется, камни найдутся, а Пашка будет снова требовать от нее все новых и новых картин.
– Садик называется «Мурзилка», – сказала Таня, – он находится на Сущевском валу.
– Только Мурзилки нам еще не хватало! – Сычева перекинула руки с сердца на голову и со всего маха плюхнулась в кресло. – Девки, кто знает, во сколько садики начинают работать? – простонала она.
– Я не знаю, у меня детей нет. – Афанасьева присела на самый краешек кровати, рискуя упасть. Она опять чувствовала себя виноватой, такой виноватой, что даже сидеть удобно считала себя не в праве.
– Я думаю, что не позже раннего утра, – сказала Татьяна, – ведь родителям на работу нужно.
– Тогда отбой, девки! Всем спать. Утро вечера, говорят, мудренее. Подъем в семь часов и вперед – на «Мурзилку»!!!
Утром они купили фикус.
Нашли круглосуточный магазин, который торговал комнатными растениями и купили. Фикус был большой, неуклюжий, тяжелый, и стоил бешеных денег.
На Сущевский вал пришлось ехать на общественном транспорте, так как ни один таксист не согласился крепить кадку с огромным растением в багажнике.
В результате, Тани сорок минут тряслись в троллейбусе, слушая резкие комментарии пассажиров в адрес своей «долбаной пальмы».
До детского сада «Мурзилка» они добрались лишь к одиннадцати утра.
Затащили тяжелую кадку на крыльцо и хотели уже было позвонить в дверь, но Таня сказала:
– Подождите, девочки, нужно обойти здание и посмотреть стоит ли на каком-нибудь подоконнике моя азалия.
– Да уж, – согласилась Сычева, – надеюсь, твоя Софья Рувимовна не пошутила.
Они вереницей и почему-то на цыпочках стали обходить здание садика, внимательно рассматривая окна.
– Вон она! – шепотом воскликнула Афанасьева и показала на окно второго этажа. – Точно моя азалия! Горшок мне мама дарила, я его не перепутаю!
– Еще бы камешки были на месте! – вздохнула Сычева.
Татьяна ничего не сказала. Она почти не спала этой ночью, ей в голову лезли разные мысли – о Попелыхине, о Тарасе, о том, что Сычева отчаянно с ним кокетничает. К утру она вдруг поняла, что нет ни одной мысли о Глебе и сильно расстроилась. И стала думать – почему нет этих мыслей, и нет даже сожаления, что чувство любви, казавшееся ей огромным и бесконечным, вдруг испарилось, исчезло, не оставив следа.
