В течение всей этой долгой одинокой ночи она жаждала этих ласк, до боли желала их, и теперь тело предавало ее, отказываясь признавать что-либо, кроме собственного ненасытного желания. И ее сознание будто засыпало, убаюканное ласками любимого, пока от ее сопротивления не осталось всего лишь слабое, едва слышное эхо.
Как только он это почувствовал, его поцелуи стали горячими, обжигающими, настойчивыми, и под его натиском губы ее полураскрылись. Теперь ее грудь была плотно прижата к его телу. Она слышала биение его сердца и чувствовала нажим его отвердевшей плоти между бедрами. Из последних сил она попыталась оттолкнуть Гарета, но его рука скользнула под юбку и теперь ласкала ее нежную плоть, а он все продолжал целовать ее.
Миранда ощущала сладость этого плена. Инстинкт говорил ей, что его победа принесет ей мир и покой и ее душа перестанет болеть.
Гарет ощутил ее готовность сдаться, ощутил ее огромную потребность в нем и в их близости, ее жажду быть любимой. Кожа ее стала горячей, ее охватил почти лихорадочный жар. Глаза Миранды казались огромными, сияющими, расширенными от желания, и теперь она неотрывно смотрела ему в лицо. Гарет выпустил ее подбородок, но другая его рука продолжала ласкать ее. Он спустил с ее плеч уже расшнурованный корсаж и принялся целовать выемку на ее шее, крепко прижимаясь губами к отчаянно бьющейся жилке. Потом его горячие губы переместились ниже, на грудь, дразня и мучая ее ожиданием наслаждения. Его язык ласкал и возбуждал ее отвердевшие соски до тех пор. пока из уст ее не вырвался глухой стон.
— Теперь ты мне доверяешь, малышка?
Вместо ответа она потянулась, ее руки охватили его лицо, она провела пальцем вдоль жестко очерченного подбородка, потом спустилась к мощной шее. Теперь она сознавала, что он берет на себя ответственность за них обоих и что сейчас она может отдаться в его полную власть и он не воспользуется ею во зло. Она знала, что он даст ей успокоение. И в этом она могла довериться ему.
Теперь он лежал поверх нее, продолжая ласкать ее тело, шепча нежные и восторженные слова и наслаждаясь все новыми чувственными радостями, которые находил в ней. Она отвечала ему стонами и бессвязным бормотанием, но именно этого он и ждал от нее, вынуждая ее открывать и показывать ему те потаенные места и те ласки, которые доставляли ей наибольшее наслаждение. Она, погруженная в какое-то странное оцепенение, будто плыла по течению, больше недоступная боли, смущению, отдаваясь восхитительному забвению тела, ума, души и на каждую его ласку отвечая криком чистой радости.
Она еще не вернулась в этот мир, она еще купалась, плавала в наслаждении, когда Гарет поднял ее и положил на постель. Он стянул с себя бриджи и лег рядом с ней. Потом встал на колени между ее широко раздвинутых бедер и приподнял так, что ее ноги оказались у него на плечах. Руки его скользнули под ягодицы. Он приподнял их с постели и медленно и нежно вторгся в ее тело. Он проник в нее глубоко, как ей показалось, в самую сердцевину ее тела, наполнив всю сладостной болью, которую она с трудом переносила, но лишиться которой было бы для нее еще мучительнее.
На этот раз их любовные объятия были яростными — их будто подхватил вихрь наслаждения и унес куда-то далеко в пустыню, где не было никого, кроме них. И когда все было кончено, Миранда лежала, омываемая томной негой, не чувствуя ничего, кроме сладостного единения их тел. Голова Гарета покоилась на ее плече, она ощущала его тяжесть.
Солнечный луч проник в комнату и коснулся спины Гарета, и тогда он очнулся, пришел в себя и застонал.
— Господь Бог со всеми святыми! — пробормотал он и мгновенно перекатился на другую сторону кровати, подальше от нее. Его рука все еще лежала на ее влажном животе, и он смотрел на нее сверху вниз, качая головой, а на губах его трепетала легкая печальная улыбка. — Злодейка! Ты удерживаешь меня вдали от моих благородных гостей.
Он сел на постели, свесив ноги с кровати, и стал потирать рукой затекшую шею и спину.
— Как мне удастся вывести тебя отсюда незамеченной?
Он поднялся с постели и принялся быстро одеваться.
Миранда тоже села. Волшебство исчезло, разбилось вдребезги от его слов. А с волшебством ушел и покой. После столь восхитительных часов любви Гарет думал лишь о том, как вывести ее из его спальни незаметно. Он, как ей казалось, исцелил ее от боли… она поверила, что он может ее исцелить… Но надежда эта не оправдалась. Ничего не изменилось. Для него имели значение только честолюбивые замыслы. И почему это она решила, что все изменится?
Она ясно вспомнила ту ночь на барке, когда он признался ей, что движущая сила его жизни — честолюбие. Губы его сложились в столь ненавистную ей циничную улыбку. Она была дурой, что не прислушалась тогда к его словам. Он не давал ей никаких обещаний, но откровенно признался, что хочет ее использовать. А она вручила ему свою душу в обмен на несколько минут телесного наслаждения. И винить ей приходилось за это только себя.
