Погодя, стали доходить и вести о делах его удалых. Выходило, что каждая добытая гривна немалых кровей стоила, не своих, знамо дело: дружина была для охраны на привале, да захваченное довезти. А на бранном поле, кровь лило кованное чудо. Вещь неведомая, покорная лишь хозяину. Рассказывали, что пущенная в дело, металась птицей, сея смерть неминучую, ни пощады, ни края не зная. По слову же хозяина падала к его ногам без силы. И что одно прозвище этого чуда вызывало ужас. После тех вестей радость в городище поубавилась. Ведуны роптали, что нет славы и почести в успехе, добытом без труда и доблести. Сие, мол, достойно Чернобоговых внуков, но не доброго гоя. После этого отказались все от его благодатей. Мать прокляла и дела его, и тот день, когда понесла в себе будущий позор рода. Однажды после этого ушла из городища и больше не вернулась. Предок, после этого, заперся в тереме, почернел и осунулся. Наконец, в один из дней, выехал куда-то со всем войском, а воротился через несколько лет, всего с тремя ратниками.
Однако, был уже плох и вскоре после возвращения умер. Плода же рук его никто с тех пор не видел. Куда канул — неведомо. Старая кузня так и осталась заброшенной на несколько колен. Проклято ли, нет ли, но я с детства лёг душой к горну. Поначалу пошёл в соседнее селение, побегал в учениках у тамошнего коваля. Когда же мал-маля уяснил дело, вернулся домой, стал переделывать то, что от предка осталось. Дела спорились. Да и не диво — всё в кузне, от гвоздя до наковальни, чудо какое спорое да прихватистое. Пройди от Царьграда до Ругена — такого ни у одного коваля не встретишь. Понял, что кое-что могу ловчей предка сотворить.
А предок, как говаривали, ещё будучи отроком прослыл прилежным учеником. Каждый, даже самый мелкий наказ совершал со вниманием и завидной сноровкой. Потому и знал все премудрости, накопленные аж в пяти коленах до него. К тому времени как стал мастером, открылись ему и секреты железа, причём не только горного или того, что из болотных руд вытапливали, но и того, что небесным зовётся. В старые времена, говорят, пал в наших краях камень с неба. Люди находили осколки камня: кто — с горошину, кто — с кулак, кто — с лошадиную голову. Несли всё в кузню. Слышали, что ежели добавить камня в простое железо, то быть поковке крепче и к износу упористей. Говорили, с такими вещами и работать, и охотиться, и воевать способней. Они будто бы сами чуют хозяина и под руку подлаживаются.
Сказывали ещё, будто дед моего предка столь вызнал свойства небесного камня, что выковал однажды птицу, коя запущенная с руки выписывала круг, да снова в руки возвращалась. Научил этому и внука. Предок же, дабы ничего не забыть, чертал самое важное на дощечках, увязывал в одно, да упрятывал. А уж когда смастырил своё чудо, так забросил всё и к делу кузнечному уже не вернулся. Добра же осталось много. И хитростей, и того камня, и прутов железных разнодольного замеса. Думали угробил всё, да только оказалось, что не поднялась рука на плоды трудов, своих и пращуров. Припрятал он то добро, да славно так припрятал. Ежели не случай, не отыскать бы его укром. Однако, по воле богов нашёл.
Дёрнуло меня как-то сковать крючки для рыбарей, чтобы были малые, да крепче больших. Когда взялся цевья в петели гнуть, один сорвался со щипцов и на пол отскочил. Я на карачки. Глядь — поглядь, а ни хрена не видать. Досадка взяла, ухватил куцую щётку, да вокруг наковальни, ползком. Сметаю в кучу слежавшуюся труху, ищу. Отыскал в щели. Махнул разок — щелка как щелка, только длинна больно. Смёл повдоль, заметил угол, дунул на труху и оторопел. Под самой колодой, что под наковальней, крышка, будто от погреба. Сволок колоду в сторону, потянул за кольцо и сел. Тамочки они, предка секреты.
Ну, тут пошло и поехало. Что на досках разберу, тут же в железе пробую. Дело спорилось. Скоро и про чудо проклятое нашёл. Смастерил как начертано, поглядел, где можно улучшить, перековал, опять посмотрел. Потом сделал такую же, но потоньше и целиком из одного небесного камня. Ну а дальше знаете. Забрал свою манатку и ушёл.
— Так как называлось то? — не выдержали за столом.
— Называлось то? А что разве не сказал? Называлось просто: поначалу Смерть — Борона,[29] потом… Бивни — Саморубы.
— Бивни — Саморубы? — переспросил хозяин недоверчиво.
Глаза присутствующих остекленели. Взгляды буравили лохматого, но один за другим тупились о его лицо и втыкались в столешницу. По всему было понятно, что лохматый не врал.
— Так ты сработал эти самые Бивни? — медленно проговорил старшой. — Стало быть в мешке то самое и лежит?
