Подобная встреча на суздальской земле могла произойти только после ослабления местного монастырского режима - когда вместо заболевшего и ослепшего митрополита Иллариона ( Иван Ананьевич, 1631 г. - 14 дек.1708 г., его посредничество во время стрелецкого бунта 1682 года предотвратило ещё большее кровопролитие ) суздальскую кафедру в сентябре 1708 года возглавил митрополит Ефрем ( Янкович, 1658 г. - 18 марта 1712 г., серб по происхождению ). Как говорится, новая метла по-новому метёт. И так совпало, что с 1709 года главную обитель Суздальской епархии - Спасо-Евфимиев монастырь возглавил архимандрит Досифей, который происходил из дворовых людей бояр Лопухиных. ( Православная энциклопедия, том 16, статья "Досифей ( Глебов Диомид, ум. 17.03.1718, Москва )" Досифей был хорошо знаком Евдокии, между ними наладился контакт..., и это означало значительное послабление режима содержания бывшей царицы.
После первого свидания майор Глебов подарил своей возлюбленной шкурки соболей, песцов и плотной парчи..., затем он стал присылать ей пищу. Они мечтали, что после освобождения заживут счастливой жизнью...
Они жили "как супруги" в течение всей "командировки" Глебова по рекрутскому набору - около двух лет. Время течёт неумолимо и всё хорошее когда-то заканчивается - после выполнения своих служебных обязанностей майору надо было возвращаться в Москву.
Вот отрывки одного из писем Евдокии к Степану, когда тот по службе разъезжал по Владимирской округе. Мы видим, что у майора не всегда получалось приезжать в монастырь и Евдокия уже начинала его ревновать ( все письма Глебову написаны рукой старицы Каптелины ):
"Светъ мой, батюшка мой, душа моя, радость моя ! Знать уже зло проклятый часъ приходитъ, что мне съ тобою роставаться ! Лучше бы мне душа моя съ теломъ разсталась ! Охъ, светъ мой ! Какъ мне на свете быть безъ тебя, какъ живой быть ? Уже мое проклятое сердце да много послышало нечто тошно, давно мне все плакало. Ажъ мне съ тобою знать будетъ роставаться. Ей, ей, сокрушаюся ! И так Богъ весть,каковъ ты мне милъ. Ужъ мне нетъ тебя миляе, ей Богу ! Охъ ! любезный другъ мой ! За что ты мне таковъ милъ ? Уже мне ни жизнь моя на свете ! За что ты на меня, душа моя, былъ гневенъ ? Что ты ко мне не писалъ ? Носи, сердце мое, мой перстень, меня любя; а я такой же себе сделала; то-то у тебя я его брала ...
