Схватившись за кресло, Анна поднимается на ватные ноги. Черная грива торчит во все стороны, прикрытая рукой грудь часто вздымается. На лице весь спектр эмоций.
Злость. Как он посмел?!
Обида. Что я такого сказала?
Отвращение. Что он себе позволяет!
Разочарование. Почему остановился?
Я теряю к девице интерес и прохожу к столу с телефоном. Пока я пытаюсь сообразить или, скорее, вспомнить, как им пользоваться, мою спину обжигает пристальный взгляд.
Наконец я нажимаю нужную кнопку, прикладываю трубку к уху и провожаю взглядом пышащую гневом сестричку.
Вместе с хлопком двери женской спальни в трубке раздается щелчок:
-- Чем могу помочь? -- говорит учтивый мужской голос.
-- Номер четыреста шесть. Мне нужен культурный отдых.
-- Я правильно понял? Вам нужен
-- Да. Мне нужен
-- Будет исполнено, господин!
-- И поторопитесь с моим ужином!
Я кладу трубку и устраиваюсь в кресле поудобнее. После небольшого урока для сводной сестрички это оказывается довольно трудно.
Интересно, проблема в моем вековом заточении или в молодом теле Гоголя?
Как бы то ни было, вскоре в мой номер прибывает тележка с долгожданным ужином, а следом и стайка жриц любви.
Смуглые, бледные, высокие, низкие, пышные, плоские -- и ни одной удачной комбинации. Мое внимание привлекает только старшая жрица.
Высокая, с гордой осанкой. На длинных ножках чулки и ботфорты. Из-под черного плаща выглядывает кожаный корсет, гораздо смелее, чем у Анны. Хотя в размере груди старшая жрица ей проигрывает.
Но главное, что меня привлекло, это томные алые глаза.
Я подхожу к девушке. Глаз не оторвать от ее стройных ножек в чулочках.
-- Я выбрал.
Остальные девицы хихикают. Алые глаза вспыхивают.
Моя избранница откидывает с плеча прядь черных волос, оголяя шею. Среди всех девушек она кажется самой молодой, но ее кукольное личико обрамляют седые пряди.
Кроваво-красные губы улыбаются:
-- Это будет дорого. И
-- Я знаю.
Придется подождать с ужином.
Младшие жрицы покидают номер, и мы с избранницей остаемся вдвоем.
Легким движением она сбрасывает с себя плащ. Под ним оказывается только кожаный корсет.
Девица, виляя бедрами, подходит и ластится ко мне. Я с отвращением вдыхаю ее сладкий пьянящий аромат. Приходится отхлебнуть виноградного сока, чтобы перебить этот вкус.
Одна девичья ладонь ложится на мой пах, вторая на мою грудь. Избранница наклоняется к моей шее.
-- Будет больно, -- шепчет она, -- но прия…
Распахнув алые глаза, девица отшатывается. Какое-то время, не отрывая ладони, смотрит на мою грудь. А затем буквально отпрыгивает назад.
Она рычит дикой кошкой, во рту торчат острые клыки.
-- Ты… ты мертвец! -- выплевывает красноглазая. -- Мертвец! Но… как?
Я отставляю стакан с соком и ухмыляюсь:
-- Тонкости бытия чернокнижником.
Небольшое усилие воли, и из тени клыкастой вырываются чернильные руки. Они рывком ставят ее на колени.
Тварь хрипит сдавленным горлом, вырывается, как скованная цепями тигрица. Теням стоит больших сил,
-- Ты пожалеешь об этом! -- рычит она. -- Я Муршан! Только попробуй что-то сделать, и мой клан живьем сдерет с тебя кожу!
-- Ну, этим они меня не удивят.
Вскоре клыкастая понимает, что дергаться бесполезно. Стоит на коленях, пытается отдышаться.
Я присаживаюсь напротив и вглядываюсь в алые глаза вампирши. Ни тени былой сексуальной неги. Только злоба, недоумение и страх.
Я задумчиво чешу подбородок и говорю:
-- Ты как здесь оказалась, пиявка? Я же всех вас истребил.
Проглотив кусок, я указываю на сочную свиную рульку и говорю:
-- Это может быть последнее, что ты съешь в своей жизни. На твоем месте я бы оценил такую щедрость.
Из гостиной мы переместились в мою спальню, за небольшой обеденный столик.
Маришка, сидящая напротив, подкидывается:
-- Ты обещал, что не тронешь меня!
Я указываю на чертовку вилкой:
-- Если ты будешь говорить правду. Люди добровольно отдают вам свою кровь? Пф, нашла дурака!
Вампирша восклицает:
-- Но это правда! -- она падает обратно на стул. -- Простолюдины, бедные студенты и прочие -- мы хорошо им платим!
-- Но зачем платить за то, что можно взять силой?
Маришка бросает такой взгляд, будто я предложил взять силой ее матушку.
-- Ты серьезно? -- хмурится она. -- Муршан, мой клан, мы отщепенцы. Изгои. Но никак не подлецы, чтобы кусать дающую руку. Как и шесть других кланов, которых тоже приютила Российская империя.
Я понятливо киваю. В вампирскую честь я не верю, потому что как бы не была овца добра к волку, она жива до тех пор, пока он не проголодается. Здесь дело наверняка в дающей руке или, скорее, во второй. Что она держит: меч или поводок?
Впрочем, это не мое дело. На этот раз люди сами виноваты в том, что впустили лису в курятник. Кстати, об этом.
Я говорю:
-- Ты сказала, что вас приютили. Откуда вы бежали? Из другой страны или…
Я делаю неопределенный жест рукой.
У Маришки вырывается смешок:
-- Ты вчера из леса из вышел?
Она видит, что мне не до шуток, и берет себя в руки. Прочищает горло и говорит:
