— Вот, — сказал он, выписывая сучки-звезды, — люди, кажись бы, одиќнаковой жизнью живут, на одной и той же земле, но выискивается кудеќсник и узревает то, что дивит других. По ремеслу мужика-крестьянина узнается, как он землю пашет, какую думу думает… Дума-то у дедушки Данила — вот она, наглядна, в узорах этой столешницы. Сердце ему велело сосну мирскую прибрать, а ум подсказал сотворить таинство.
— Нынче уж никто своего не делает, — вроде как пожаловалась на что Анна Савель-евна. — Старое не бережется, а новое без старого кому нынче с толком сделать. В избах все у всех одинаковое, не свое у себя… Валек вот бабушкин прячу в сундуке. Приданое, как не беќречь. Теперь-то кому он сгодиться, а вот держу. Бабушку-то и вспоќминаю, душе ее и радость…
— А ну-ка, ну-ка, интересно бы взглянуть, — живо отозвался Андрей Семенович.
Анна Савельевна сказала, где лежит валек, и попросила Светлану достать его…
Валек был завернут в тонкое льняное полотенце, вытканное и вышиќтое, может, са-мой бабушкой. Выделан он из светло-коричневого дерева, особой породы ивы. Ручка валька — голова дракона. Туловище — спина валька, вытянулась и ползло на ребристом брюхе. Плоский хвост свертывался свитком пергамента. Валек было удобно держать и двигать им, Андрей Семенович положил правую руку на голову дракона, а левую — на его свернутый хвост. И так сделал несколько размашистых движений, как бы ведя валек по катку, накатывая на него полотно, выбеленное на росистом берегу реки. Ребра на брюхе валька-дракона поисќтерлись, несмотря на твердость дерева. На гладкой поверхности валька изображена пряха — девица на выданьи. Тонкие пальцы ее левой руки тянули нить, а правой — крутилось веретено… Из-за копыла невесты выглядывал жених. Глаз художника его и "схватил". Надо было вначале вглядеться в пряху. И разглядеть, куда стыдливо влечется ее взор… На остове копыла пряхи — паутина тонкого рисунка. Копыл — это подаќрок суженой может самого мастера "золотые руки". Тут и радость его самого и грусть ожидания. Желание невысказанное. По бокам валька — кружевной орнамент, канва волшебной сказки. А вся чудесная выделка вольная душа мастера, творца своей жизни — дление ее.
Гости немо сгрудились вокруг художника. Но глядели на чудо без удиќвления. Так приучены были глядеть на все старое, теперь непригодное. Светлана ждала слова худож-ника, видя с какой жадностью вглядывается он в орнамент валька. Заметив ее присталь-ный взгляд, он изрек:
— Шедевр!.. — помолчал, как бы сердясь на что-то и споря с кем-то. Повернулся к Светлане и сказал уже только ей: — Произведение необыќчное. Поэма о целой эпохе. Чело-век жил в глуши и берег в себе свой мир для потомства. Для нас вот. Он был крепостной раб, мыслью богаче нас. Как бы вот показался нам, а мы его не поняли, не приняли… Его дар питала щедро природа. Взор был чист и верен сердцу. И чудо это могло сгореть в пе-чи, как сгорело многое. Беспамятство очерствиќло сердце не отдельного человека, а наро-да. Оскопило плоть и душу…. Мы все те же, кто в свое время не понял и изгнал пророка, распял его, оставаясь в грехе.
Светлане представилось, что этим народом с оскопленной душой, не принявшем пророка, и есть вот мы — сегодняшные рабы своих грехов, молча взирающие на изделие мастера, наделенного Божьим даром. В наќдуманной вечной борьбе друг с другом и всех со всеми, мы возлюбили тьму и сжидись со злом…
Городские гости разглядывая валек дивились вроде как по повелению. Надо ди-виться, раз кто-то дивится. А не выскажи художник своего мнеќния-слова на эту, по-их, бросовую штуковину, так и не увидели бы сотќворенного мастером чудесного изделия.
— Валек-то больно не велик, так и взяла с собой, и берегла, — проќговорила Анна Са-вельевна. — Чего только люди прежде на досуге не деќлали. И все было бабским. Всему-то где уцелеть. Дважды горели… У нас в роду до всего умельцы водились…
Андрей Семенович сказал о Кирюхе Кирюхине, есиповском парнишке, леќпившем из глины разные фигурки и свистульки.
— Даровитость в парне Тарапуня заметил. Показал мне его фигурки. Тяќга к искусст-ву у люда не иссякает. И нельзя ему иссякнуть как неубќранной траве по осени.
Анна Савельевна встрепенулась. Кирюхины — ихние, семеновские. Роќдня по мате-ри. Полсела их было. За что не брались, все в руках гореќло… А где вот теперь они — один Бог знает. Может кто и уцелел на чужбине. Но по-своему-то уж как жить?.. Дома-то сами руки свыкаются
с делом.
Андрей Семенович торопливо припал к мольберту, вглядываясь в лицо Анны Са-вельевны. В этот миг она вся ушла как бы в свое прошлое, гляќдя на валек, приданое рода Кирюхиных.
— Хлебница резная у нас еще была, — вымолвила она, — отец говорил Гаврюхи Кирюхина изделие. Не сбереглась вот… Имена у нас, Кирюхиќных, выбирались под свою фамилию. Кирюхи, Андрюхи, Карпухи, Гаврюхи. Так и называли друг друга ласково уважительно… Из полешков разные фигурки вырезали. Все это умели и вырезать, и выжигать. Из глины лепили, и на камне выделывали что кому примерещится. Дивно и любо было смотреть. Дома свои украшали. Жизнь и текла в радости.