Свидетелями всего тут случившегося выступали цинковые ведра и обрезок трубы, черневший как обугленный кол на пожарище. Как вот Саше поднять свои ведра, и что делать с этой железиной, оставленной Корнем. В утробе его произошло какие-то опустошение. Будто вышло из него что-то живое — душа оставила его тело. И выйдя, глядела на него издали как на чужого. А может и не было в нем человеческой-то души, такой, какая вот у других. Как-то Корень ему сказал: "Ты, Александр Ильич, человек бездушный". Это было сказано им в споре и не вызвало обиды, но вот осело в памяти. И тут вдруг вспомнилось, выскоќчило наружу… А что если он и впрямь жил без души. Плыл бревном по течению, как вот говаривали моховские старики о непутевом человеке. Куда вынесет мутное половодье там и быть. И вот прибило его к топкоќму берегу. А рядом глядят на него со своего высокого берега эти саќмые Корни. Они другие, у них всему свое подтверждение и на все свое мнение. Разные высказы их и лезут в голову, и бередят. Прошла минута, другая в борении Саша-Прокуроре с самим собой. И что-то взбунтовалось в нем, взбурлило, задвигалось, подталкивая к прежнему себе. Захлестнула сознание черная волна мести. Андрюшка Поќляк, мазило этот, говорил о нечистой силе, о стыде и вере. Это обо мне. Я по их с Корнем и есть нечистая сила, без стыда и совести. И что во мне нет веры ни во что. И Саша выговорил вслух, чтобы лучќше слышать самому себя: "Н, погоди же ты, Корень. Узнаешь и испытаќешь власть этой моей темной силы и веры. Сам станешь темным. И Поќляка на крючок подцеплю".
Нет, он, Саша-Прокурор, Жох никуда не исчез. И исчезнуть не мог. Не дано ему воли освободиться от сатанинского демиургызма. Он пороќжден той силой, что века копи-лась на Татаровом бугре… Подошло то время и пахарь праведным своим действом очи-стил клятве место от скќверны. Но скверна не ушла далеко, она осталась в заневоленных челоќвеках. И как вот бесы изгнанные Христом из одержимого не захотели уходить далеко и вселились в синей, так и скверна осталась клятьем в демиургынах. И в нем вот, Саше Жохе. И долго еще будет донимать олукавленный люд, пока молитвой мирской право-славного люда не изойдет она в преисподнюю.
Отравленный вселившейся в него сатанинской ненавистью, Саша взял обрезок трубы, забытый Дмитрием Даниловичем, и пошел, крадучись к дому Корниных. Остановился у калитки и метнул, как разящее копье, через изгородь во дворик к березам. Словно бомбу подбросил, коя долќжна взорваться и порушить мир коринского дома… Но может порушить и не Корня, а самого Сашу. Но из омраченного ума и окаянного сердца этой опасности самим Сашей не осознавалось.
1
Вот и изошло на колхозный люд казенное повеление о начале массоќвой заготовки грубых кормов. Вроде немного и рановато, но — исполняй, указание изошло… Вывели тех-нику на клевера. Но как-то нехотя, без азарта, всего лишь для отчета… Не сенокос начали как священќную страду крестьянскую, а работу по указанию, названную косовицей.
Тут же вслед за колхозной заготовкой кормов, настала пора и своего сенокоса. На-чался он с неизменной опаской, с тревогой в себе. Вдруг да нагрянут, как бывало, упол-номоченные, и запретят. А то, что ты успел украдкой накосить "для себя", отберут для обеспечения общесќтвенного поголовья. И все же "неразрешенное" кошение для своей ко-роќвки, как утро заревое после сумерек, ободряет надеждой: проживем.
Первым делом зазвякали косы в своих овинниках. Участки за домом перед бывши-ми нагуменниками, так и продолжали называться овинниками. Затем все переместиться на лесные лужайки. Туда колхозный люд проќбирается как бы тайком. Начальство видит, но "закрывает глаза". И каждый раз из года в год ждется: будет нынче "укорот", или пронесет. Вошло уже в быт украдкой запасаться сенцом. Хотя какая украдка, кто о том не знал. Но оберегалось этой тайностью прежде всего само коќлхозное начальство. Если что, так и можно сказать: разрешать нам никто не разрешал, самовольно. Как иначе-то, без своей скотинины не проживешь. Но вот своя корова при своем дворе что приблудыш, лишена права быть при нем. Кажись бы всем ясно, что она кормилица не одного колхозного люда. А вот корм для нее собирай как белка грибки и ореќшки невидно и припрятывай. Это тебя и понуждает жить кривдой, вроде как чужаком на своей земле. По законам "свое" — не в законе, такого не должно быть.
И все же сенокос завлекал, не мог не завлекать тех же механизаторов. Пробуждал в них земную природную радость мужика-крестьянина. Заќпахи увядающей травы, ско-шенной по росе, охорошенный луг, словно ты сам после бритья. Лучи солнца, прони-кающие в каждую травинку, остаќются в ней для питания другой жизни. Это все осознает-ся не высказано и полнит тебя, оставаясь благодатью. Наружу выходит только горечи.