Я истекал кровью… Мне было больно.
И вдруг я оказался на земле. В груди у меня торчало брошенное издали копье. Я попытался двинуться — и не смог.
Пальцы крепче стиснули нож.
— Ну, подходите, черт вас побери! Чтоб я мог убить еще одного!
Они смотрели на меня и медленно отступали. Я умирал — и понимал это.
И они понимали это тоже.
И вдруг один из них упал на колени и затянул песню смерти.
Мою песню смерти. Он пел ее для меня.
Повернув нож, я протянул его этому индейцу рукояткой вперед.
— Спа… сибо, — сказал я.
Или подумал, что сказал.
— Эб!.. Эбби!.. Я… Я хочу…
Мои пальцы двигались в пыли, шевелились.
Кин… Янс… мальчики и Ноэлла. Нашли ли они тропу, как я? Знают ли они путь, по которому им идти?
Кто выживет, чтобы рассказать историю — нашу историю?
Мои пальцы писали в пыли. Я посмотрел — в глазах у меня все расплывалось.
Я написал: «Дай им завтрашний день…»
Я был мертв, но еще не совсем, потому что почувствовал, как какой-то индеец наклонился и укрыл меня одеялом.
Послышался шорох мокасин… удаляющихся…
Утренний ветер шевельнул уголок одеяла. Заржала лошадь… и на долгое, долгое время наступила тишина.
В вигвамах племени сенека царила тишина. В затененный вигвам старого вождя вошли четыре воина и остановились перед ним.
Долгое время стояли они в молчании, сложив руки. Наконец один сказал:
— Ему пришел конец.
— Вы принесли его волосы?
— Нас было двенадцать. Ушли оттуда четверо. Мы оставили его скальп ему… и второму тоже.
Заговорил другой:
— Мы укрыли их одеялами, потому что они были храбрые люди.
— Он всегда был храбрым, — старик помолчал. — Вы поступили хорошо.
И когда они ушли из вигвама, старик взял щепотку табака и бросил в огонь. А потом проговорил, тихо и печально:
— Кто же остался теперь, чтобы испытывать наших молодых людей? Кто теперь?..
