— Неверно, — сказал Александр Александрович,— этого быть не может. Магнитный поток не может меняться. Впрочем... — тут Горев зачеркнул члены выражения моментов, связанные с регулированием, и с удивлением обнаружил, что оставшееся совпадает с его решением.
Он задумался (челюсть отвисла), затем оживился, стукнул кулаком по столу (эрдельтерьер залаял): «Вот теперь докажи экспериментально, что полученные формулы верны, и диссертация готова».
Он с торжеством уставился на меня. Я поблагодарил и ушел.
В течение зимы Горев изредка со мной беседовал. В конце апреля эксперимент был закончен. Теория сошлась с практикой в среднем с точностью до семи процентов. Горев подержал диссертацию в руках, перелистал ее и сказал: «И мало, и хорошо». В его понимании это означало многое...
28 июня 1937 года я защитил диссертацию на заседании совета факультета. Горев отметил, что работа является первой в этой области. Действительно, эта скромная работа оказалась первой из несметного числа последовавших работ, посвященных так называемому «сильному» регулированию возбуждения, когда инерционный магнитный поток машины не поддерживается постоянным, а целесообразно меняется...
Волновался я страшно (защищать диссертацию — не в шахматы играть), началась крапивница, всю защиту прокашлял, но за широкой спиной Александра Александровича можно было чувствовать себя спокойно.
В июле 1941 года шел я мимо химического факультета. Уже строились укрепления — забивались колы для колючей проволоки. Смотрю — какой-то верзила, тяжело дыша, ловко орудует дубиной.
«Александр Александрович, — говорю с ужасом, — у вас же стенокардия?!»
«Сейчас это важнее всего», — отвечал Горев, не прекращая работы.
Чемпионат СССР (Тбилиси, 1937 г.) я пропустил: защищал кандидатскую диссертацию. Ильин-Женевский горячо меня порицал; Крыленко прислал угрожающую телеграмму («Ваше поведение ставлю на ЦК»)... Затем Крыленко остыл. Если ранее он заявлял: «Никаких матчей!» — то летом 1937 года объявил о проведении матча между мною и победителем чемпионата страны. Надо же было определить сильнейшего советского шахматиста... Победителем чемпионата был Левенфиш: ему было под пятьдесят. Наряду с Романовским Левенфиш был виднейшим представителем дореволюционного поколения мастеров. Техникой обладал незаурядной, спортивный характер отличный, и поэтому его шахматный век был продолжительнее, чем у Романовского.
Матч играли до шести выигранных, при счете 5:5 — ничья, и чемпион сохранял свое звание. Провел я матч слабо: в глубине души недооценивал партнера, но основная причина, конечно, состояла в том, что все силы были отданы кандидатской диссертации...
Перед переездом в Ленинград (первая половина матча проходила в Москве) я лидировал, но затем богиня шахматной игры Каисса от меня отвернулась — видимо, считала (как Женевский), что нельзя отрываться от шахмат. Все же перед 13-й партией счет (по выигранным партиям) был 5:4, и не в пользу чемпиона. Но очередная партия была отложена в проигранной для меня позиции. Я настолько был недоволен игрой в матче, что не стал анализировать, позвонил утром арбитру Н. Д. Григорьеву и сообщил, что сдаю партию, и, стало быть, матч окончен.
«Куда спешить, — сказал Николай Дмитриевич, — вы непременно должны доигрывать. Я просидел за доской всю ночь и нашел уникальный эндшпиль: пешки против ферзя. У Левенфиша, правда, есть единственный путь к выигрышу, но за доской это найти невозможно. Сейчас продиктую вам анализ...»
«Позвольте. Вы же главный судья, да по условиям соревнования участники ни с кем не имеют права советоваться».
«Именно поэтому и считаю своим долгом вам помочь, — сказал Григорьев. — Мне известно, что ваш партнер с начала матча пользуется помощью со стороны группы мастеров, а вы одиноки...» (Николай Дмитриевич был прав. Даже Слава Рагозин со мной не общался. До матча я предупреждал Григорьева, что это условие будет не на пользу более щепетильному участнику.)
«Спасибо, но играл я плохо — к чему быть мелочным? Будет еще много соревнований: партию я сдаю».
«Иного ответа я и не ждал!»