Вспомнила прищуренный взгляд светской красотки в зеркале – та откровенно ее разглядывала, потом что-то зашептала своему спутнику, томному юноше с розовой шевелюрой. Вспомнила злобно блеснувшие очки модного художника, скептически поджатую нижнюю губу известного критика, вертихвосток-журналисток, так алчно присматривавшихся к Лёшке, и подумала: «А ну вас!» И стала думать про Мусю – как она сейчас спит, сжав кулачки. Сердце заныло – так соскучилась! Всего-то день не видела. «Завтра поеду! – решила Марина. – Лёшка на выставку, а я за малышкой». За Мусей присматривала Юлечка – ее Митя, который был старше на год с небольшим, трогательно за Мусей ухаживал, как настоящий кавалер, хотя сам еще даже и не говорил толком.
Леший и без Марины знал, что не все было гладко, но относился к этому спокойней: он представлял, чего можно ожидать и от собратьев-художников, и от критиков с журналистами. Он, правда, никак не ожидал столкнуться с почти неприкрытой завистью и злобой, звучавшей в словах поздравлений, что произносил сто лет знакомый ему Андрюха Житкин, с которым они когда-то учились вместе в «Пятке». Потом Житкин поступил в Суриковское, а у Лёшки не вышло. Довольно быстро, Андрюха выбился в люди: стал членом Союза художников, сделал несколько персональных выставок, а теперь был вполне благополучен и знаменит. Чему завидовать-то? Леший не понимал. Но Андрюха с трудом сдерживался и все время срывался на гадости, а Лешему было за него стыдно.
– Ишь, Валерия-то твоя как постаралась! Прямо из грязи в князи тебя вытащила.
– Ну, я тоже поработал.
– Конечно, конечно. Ты, брат, вообще гигант. Ангел твой – это что-то!
– Хотя без Валерии было бы трудно, спасибо ей.
– Спишь с ней? – Андрюха понизил голос, а глаза у него так и загорелись.
– Слушай, ну что ты несешь!
– Ты смотри, поосторожней! Ты не первый, кого она вытаскивает! А где они все? А?! То-то и оно!
– Что ты имеешь в виду?!
И Андрюха зашептал уже совсем какую-то ахинею про Валерию:
– Она выжмет тебя и выкинет, так уже не раз бывало. Этого помнишь, как его? Двух лет не продержался. Крыша съехала. А еще тот, который так классно натюрморты писал? В старинной манере? Инфаркт, и все! И даже говорят, – Андрюха огляделся по сторонам и прошептал фамилию уже давно забытого, но некогда действительно гремевшего художника, – этого тоже Валерия сделала! И как он кончил?
«Этот» выбросился из окна.
Леший, нахмурясь, смотрел на Житкина – то, что, торопясь и брызгая слюной, говорил Андрей, как-то отвечало его собственным тайным мыслям и сомнениям.
– А Сидóркин? Помнишь Сидоркина? Спился и умер!
– Как умер? Когда? Да я же его видел недавно!
– Неделя, как похоронили.
– А как же Надя?
– Так Надя еще осенью умерла! У нее рак был, ты не знал?
Все они учились вместе со Злотниковым – Андрюха, Сидоркин и Надя, первая сидоркинская жена. Алексей с трудом вспомнил, что Сидоркина зовут Славой. Он был именно Сидоркин – нелепый, смешной и неимоверно талантливый. Лёшка встретил его случайно – оказалось, это было еще в прошлом году! Точно, Марина только родила. Встретил на улице и привел домой – мокрого, грязного и пьяного, почти потерявшего человеческий облик. Заставил вымыться, Марина выдала чистую одежду, по-быстрому укоротив брюки и рукава – Сидоркин был мелковат против Лёшки. Они оставили его ночевать и долго не спали, обсуждая, что делать: вторая жена его выгнала, не выдержав пьянства, и бедолага скитался по друзьям.
– А какой художник был! – расстраивался и недоумевал Лёшка. – Такой талантище! И выставки с успехом проходили, и продавался. Надо же, что вышло…
В конце концов Лешка позвонил Наде, и она согласилась принять Сидоркина обратно – она любила Славку очень сильно, Лешка сам тогда, в юности, завидовал ему и мечтал встретить такую же Надю, и переживал, когда этот дурак бросил ее из-за какой-то грудастой мочалки.
– Марин, а ты не могла бы ему помочь? Как мне помогла, а? Чтобы он завязал?
– Лёш, ну сколько раз тебе говорить: я ничего с тобой не делала, ты сам.
– Хорошо-хорошо. Но ты помогла, подтолкнула. Попробуй, а то жалко мужика.
Марина попробовала. Она долго «вглядывалась» в Сидоркина, пока завтракали, потом отозвала Лёшку в другую комнату:
– Лёш, не получится ничего. Он сам выбрал этот путь, понимаешь? Я могу его отрезвить, но только хуже будет. Он тогда сразу повесится или под машину кинется.
– Как? Почему?
– Он жить не хочет. Потому что писать больше не может.
– Но если он пить перестанет, он же…
– Лёш, все наоборот! Он не потому не пишет, что пьет! Он пьет потому, что не пишет! Он кончился, как художник, понимаешь?
– Нет, не понимаю!
