Артур покачал головой.
— Чистое безумие: лезть в самую пасть зверя!
Валентина опустила глаза, потом продолжала:
— Мне стало ясно, что я нахожусь на оккупированной врагом территории. Какой-то лиепаец, которому в последний момент удалось покинуть город, рассказал мне, что отец вместе с рабочими завода участвовал в защите Лиепаи — он командовал ротой добровольцев. Искать его в Лиепае не было никакого смысла: если он не погиб в бою с фашистами, то, наверно, пробивался с остатками роты по лесам и болотам на восток. Я повернула обратно, но когда дошла до Добеле, в Риге уже хозяйничали гитлеровцы. Тогда я решила любой ценой пробраться к своим. Вы понимаете, как это мне было трудно. Одна, без друзей и знакомых, в незнакомом краю, не зная латышского языка, без денег… И вот я несколько недель блуждаю по лесам и болотам. Питаюсь тем, что удается собрать на полях и в лесу или что изредка дают мне добрые люди… Это все, товарищи.
Она замолчала.
Артур видел, что Валентина Сафронова истощена, что уже не в силах пробиваться дальше, на восток. Посмотрев документы девушки и посоветовавшись с товарищами, Артур решил принять ее в отряд. Валентину увели на партизанскую базу. Там она отдохнула и залечила натертые ноги. А после ей уже не захотелось уходить от этих отважных людей: ведь свое заветное желание — бороться с врагами — она могла исполнить и здесь. В латвийских лесах, во вражеском тылу, тоже был фронт, и советский человек мог полноценно служить своей Родине и народу.
В школе Валентина изучала немецкий язык, теперь ей не раз пришлось применить на практике свои знания. Но по-настоящему нового боевого товарища партизаны оценили позднее, когда Артуру Лидуму удалось установить связь со штабом партизанского движения и получить несколько раций: Валентина оказалась великолепной радисткой.
Партизанский отряд Артура Лидума постепенно становился внушительной силой, с которой гитлеровцам приходилось считаться. Вместе с увеличением численности и усилением вооружения все расширялся и круг деятельности партизан: соединение Артура оперировало в трех уездах, и у него была налажена связь с Ригой и Латгалией.
Валентина провела всю войну с латышскими партизанами, делила со своими товарищами все опасности и трудности и с честью выполняла все порученные ей задания. За это время она настолько усвоила латышский язык, что даже разговаривала без акцента.
Там, среди болот и лесов, возникла и окрепла дружба Артура Лидума и Валентины Сафроновой. Пройдя плечом к плечу тяжелый путь, нередко смотря в глаза смерти, празднуя вместе победы и переживая утраты, они стали нужны друг другу на всю жизнь. Однако заговорили они об этом гораздо позже — когда период кровопролитных боев подходил к концу и советский народ ясно увидел рассвет великой победы. Да, тогда они заговорили об этом, а вот сейчас у них была одна только дума, одно желание: сделать для победы все, что под силу советскому человеку, а если понадобится — пожертвовать для этого и жизнью.
…Несколько недель стонал и охал Антон Пацеплис, когда узнал о позорной смерти своего баловня Бруно. Но еще больше стонали и охали старые Мелдеры, потерявшие наследника. Только Жан Пацеплис не печалился о гибели чванливого брата. Теперь в Сурумах остался он один из молодого поколения, и отец с мачехой стали считаться с ним больше, чем раньше. А Жан становился все независимее и самостоятельнее и больше не отчитывался перед родителями в каждом своем шаге.
Хотя старый Пацеплис признавал на словах власть оккупантов, но на деле избегал в чем-нибудь помогать им. Он не сдавал им ни одной капли молока, ни одного яйца, пока волостной староста и крейсландвирт не пригрозили судом и конфискацией. И уж когда совсем не стало выхода, Пацеплис отвез на заготовительный пункт самые плохие продукты, да и то не сполна. Волостной староста Тауринь предупреждал его несколько раз, что он может угодить в Саласпилский концентрационный лагерь, откуда тольно немногим удалось выйти живыми. Если за него еще не брались, то, наверно, только благодаря Бруно: повешенный партизанами начальник карательной команды оставался для некоторых кругов трагическим героем, поэтому они относились довольно снисходительно к не совсем лояльному поведению его отца.
А пока отец спорил с Тауринем и крейсландвиртом, Жан слушал на сеновале хлева московские радиопередачи и услышанное передавал другим: гитлеровцы застряли под Москвой и Ленинградом!
«Вот увидите, — думал Жан, — Анна еще когда-нибудь вернется домой, вот тогда помотрим, что скажет Лавиза. Плохо только, что отец в последнее время начал путаться с Кикрейзисами и Стабулниеками — из этой дружбы ничего хорошего не выйдет».