Я взяла со стола иконку и со странным ощущением стала рассматривать ее.
— Ты веришь в бога? — спросил Вадим.
— Нет. А ты?
— В твою любовь.
— Вадим, я — серьезно.
— И я. Верю в твою любовь. Она заменяет мне бога.
— Не хочешь со мной серьезно.
— Мне от него никогда проку не было.
Я всматриваюсь в тонкий лик богородицы.
— Подари мне, — попросила вдруг я. Мне очень ее хотелось, эту иконку, благословение его матери.
Он посмотрел на меня:
— Бери.
— Подарил?
— Эх, как бы я хотел подарить тебе уверенность в завтрашнем дне.
В то воскресенье я пришла к Вадиму раньше обычного. То было наше последнее воскресенье в «Отеле де Дёз авеню». Вадим подал в мэрию документы на регистрацию нашего брака, и мы присмотрели квартирку на углу бульвара Пастер и улицы Фальгиер. Уютную синюю квартирку с коралловой передней, славной кухонькой и ванной комнатой. Купили в кредит синие портьеры, письменный стол и синюю тахту. Расставили.
Вечером я пошла к месье Дюма:
— Месье Дюма, я выхожу замуж. — Я волновалась.
Он недоуменно поднял брови:
— Рано тебе еще...
— Я люблю его, месье Дюма.
— Это какой же? Тот благородного вида русский, что ли?..
— Что с трубкой ходит, да? — вмешался Роже.
— Да, — сказала я.
Месье Дюма долго думал.
— Соотечественник? Ну что ж, парень как будто ничего... Ты приходи, если что...
...Вадим вышел ко мне на лестницу и, взяв за руку, привел в комнату. Первое, что я увидела, — его рабочую рукопись на столе и объемистые словари Ларусса. Мне стало обидно.
— Вадим, неужели и сегодня работать?..
— Мариш, милый, — в лице его появилось вдруг что-то детски-виноватое, — мне совершенно необходимо. Я только чуть-чуть, а ты посиди, почитай.
— Ну, хорошо, — сказала я и, подскочив, уселась на кровать.
Я читала Андре Моруа — про любовь и про счастье — и поминутно посматривала на склонившегося над рукописью Вадима.
Потом я отложила книгу и сидела просто так. В голове мелькали обрывки мыслей, но думать не хотелось. Меня переполнял праздник.
Я сидела на кровати и смотрела на Вадима, и оттого, что я долго смотрела, Вадим поднял от рукописи глаза и, вынув изо рта трубку, взглянул на меня и улыбнулся.
— Что, Мариш? — Он положил на стол авторучку, поднялся и подошел ко мне. Сел на край кровати, взял мою руку, поцеловал. Привлек к себе.
Мы сидели на краю кровати и говорили друг другу, что в ту ночь, когда мы встретились около вагона «Париж — Негорелое», уже была решена наша судьба. Потом Вадим подсчитал, сколько осталось ждать до регистрации нашей в мэрии, но я сказала, что мэрия — это пустая формальность и завтра мы переедем на бульвар Пастер.
— Ну что ж, Мариш, на Пастер так на Пастер!
Он крепко затянулся и выпустил дым к потолку. Прищурился. Потом спросил, тщетно скрывая улыбку:
— А что мы будем делать сегодня?
— Пировать!
— Можно. И даже — на славу.
— А как? Где?
— Где и как хочешь.
— За город?!
— Можно. Махнем с тобой за город.
— Куда?
— Куда хочешь.
Внизу остановилась машина.
— Ваня, — сказал Вадим и пошел к окну.
Я тоже подбежала к окну.
— Поднимайся! — крикнул Ване сверху Вадим.
Ваня натянул на щиток счетчика черный колпачок и вышел из машины. Он поднял свою квадратную голову, кивнул нам зажатой в зубах трубкой и пошел через дорогу. Широкий в кости, невысокий, нескладно скроенный, но крепко сбитый русский парень. Идет вразвалку, крепко ступая на всю подошву. Он казался высеченным из гранита, этот бывший юнга с бывшего черноморского корабля. Тоже — занесло на край света! До самой Бизерты мальчишку угнало. Хлебнул горюшка, пока до Парижа добрался. И до комсомола.
Женился на подружке по ячейке, а через три года Сюзанн умерла, и остался Ваня с двухлетней дочкой Юлькой. Любит, нежно любит маленькую Юльку. И мы с Вадимом любим Юльку. И Ваню.
С первой встречи стали на «ты». Так, прямо сразу: «Э-э, дивчинка, та мы же ж с тобою земляки! Черноморцы же ж оба!» И за внешней этой грубоватостью я ощутила какую-то удивительную ласковость к людям. Всегда радуюсь, когда появляется у Вадима широкоплечий этот крепыш, с насмешливыми, дерзко сверкающими глазами, шумный и милый, постоянно занятый делом, — карманы потертого пиджака всегда набиты кусочками бумаги, на которых записывается «нужное».
Я вышла на лестничную площадку.
— Здоро́во, землячка. Ты уже тут? — Лицо веселое, с голубоватыми белками умных глаз и милой улыбкой сильного парня, который радуется жизни.
— Давно уже. Здрасьте, Ванечка. Это мило, что ты приехал сегодня.
— А я вообще милый. Это сразу бросается людям в глаза. — Он обнял меня за плечи, и мы вошли в комнату.
— Здоро́во, Вадим. Я на минутку. Дело к тебе есть.
— Ну, давай.
Вадим доставал из шкафа рюмки.
— Вы что празднуете? — спросил Ваня и посмотрел на меня, потом на Вадима. — А-а-а! Понятно... Ну давай праздновать, — Он шумно подвинулся со стулом к столу.
Я тащила из шкафа всё, что там находила: бублики, коробку сардин, банку спаржи, коробку конфет. Ваня провожал меня глазами к шкафу и к столу и приговаривал:
— Давай, землячка, давай... тащи всё, что там есть.
