Вадим рассказывал. Медленно, спокойно, рассказывал всё. Я знала — очень волнуется. Я понимала, что значит для Вадима встреча с Федей.
Федя слушал молча, вертел на столе рюмку.
Учились в одной гимназии, сидели на одной парте, читали одни книжки, любили Александра Блока, живопись.
Федя лепил, собирался поступать в Академию художеств, Вадим — на историко-филологический.
Но в стране забушевали бури, и Вадим пошел на фронт — «истории передний край». Туда же, вместо Академии художеств, примчался и Федя.
— ...Ну, так что же дальше?
— Меня подобрал белый офицер.
— Не валяй дурака, Вадим.
— Я серьезно. Я очень серьезно. — Вадим осушил рюмку. — Был в беспамятстве. Если бы был в сознании, не дался бы.
— Ну, а потом?..
— Потом?.. Не вернулся я, Федя. Мог вернуться. Не вернулся.
— Беляк околдовал?
— Влюбился.
— Ну да... — улыбнулся Федя.
— Я правду. Девчонка. Вот вся и причина.
Федя взглянул на меня, вскинул удивленно брови.
— Марина тут ни при чем. Мала еще была.
— Да-а...
— Вот так, дружище. А потом пошел таскаться по Европам. Камни рубил, стихи писал, землю рыл. Люмпен, одним словом. Завербовался землекопом во Францию. Три года на Ла-Манше отработал — и в Париж мотанул. А в Париже... Это были те самые годы, когда всё, что Россия Советская из себя выбрасывала, лавиной в Париж хлынуло. Меня и зацепило. Бросился к Милюкову, потом к Чернову... — Вадим отпил вина. — Рассказываю тебе, как на приеме в партию.
— В партию? — Федя улыбнулся.
— Я коммунист.
— Ты шутишь?
— Я коммунист, Федя, и в советском гражданстве восстановлен.
— Вадька...
— Я коммунист, Федя.
— Погоди, а где же ты в партию вступил?
— В Париже. Во французскую.
— Ну-у?..
Они помолчали. Выпили вина.
— Офицера этого так и не видел?
— В Па-де-Кале, в карьере. В одном забое с ним работали. Узнал меня, подошел.
— Чудеса...
Они разговаривали легко и доверительно, всё еще посматривая друг на друга с любопытством, и речь их пересыпалась непрестанным «помнишь?», «а помнишь?».
Сидим, укутанные сизым туманом, пьем чай с ромом и без рома, и кофе с коньяком, и коньяк без кофе, и Вадим всё спрашивает, и уже Федя рассказывает. От «грозового девятнадцатого» и боевых походов вернулись опять к поэзии. Маяковский — Пастернак — Михаил Светлов — Эдуард Багрицкий... Но каждый раз вспоминали про кого-нибудь еще.
— А Машеньку Палееву помнишь? Ты в нее ведь влюблен был когда-то, — напомнил Вадим.
— Я в нее и сейчас влюблен. И ты уж совсем не поверишь: у нас дочка. И тоже Машенька.
Вадим щурится, глядя на него.
— Дочка, старина. Маленькая такая Машенька, вот такая.
— А кого из ребят видишь? Глеб Теплов где? Васька Давыдов?.. Пишет, нет? Одаренный был дьявол...
Федя не отвечал. Глядя мимо Вадимовых глаз, он постукивал пальцами по стеклянной крышке стола.
— Федя?! — Вадим умоляюще смотрел на него.
Федя густо кашлянул, сломал сигарету в пепельнице, пошел от стола.
В комнате стало тихо, — так тихо, что, казалось, слышно, как идет время.
— Начадили мы, а, Марина? — сказал Федя и помахал в воздухе рукой, разгоняя дым.
— Это ничего, курите.
Я обрадовалась, что он заговорил.
— Я пошел, — сказал Федя.
— Федя... — Вадим встал. Мгновение молча они глядели друг на друга. Брови у Вадима были сдвинуты.
— Не надо уходить, не надо, Федя! — попросила я. — Дымите себе сколько хотите. А я еще кофе заварю. — Я стремительно поднялась. — Курите, пожалуйста.
— А мы в кухне, — сказал Вадим. — Сами и кофе сварим. Не уходи, Федор.
Я потушила лампу и лежала с открытыми глазами. В широко отворенное окно светила луна, поблескивали мокрые крыши. Из кухни мне были слышны голоса Вадима и Феди. Я слушала и не слушала.
...В окно мне было видно, как по небу проплывают тучи. Некоторое время я следила за ними, а потом заснула.
Когда Вадим вошел в комнату, уже начало светать. Он осторожно сел на край постели. Сидел, зажав ладони в коленях, с опущенными плечами. Я лежала, боясь пошевелиться.
— Вадим... — Я приоткрыла глаза.
— Спи, Марина. Будет всё хорошо. Не может иначе быть.
Наступили первые прохладные вечера, на деревьях начали желтеть листья, захлебывались на ветру флаги на павильонах выставки. Оставались считанные дни до ее закрытия.
По-прежнему все свободные часы мы проводили в советском павильоне, и мне было грустно, что скоро кончится этот чудесный праздник. Мы познакомились с некоторыми сотрудниками, у Вадима нашлись даже кое с кем из них общие знакомые в Москве, и теперь мы подходили к стендам, как свои. Особенно полюбился нам один курносый, веселый такой парень. Он отлично говорил по-французски и по-английски, понимал по-немецки. Я подружилась с ним. Сотрудники павильона мне нравились. Нравилось, как они парируют всякие каверзные вопросы некоторых посетителей: сдержанно, вежливо, с тактом заправских дипломатов. Было в них что-то непохожее на всё привычное, но я не могла понять что.
Иногда в павильоне мы встречали кого-нибудь из друзей. Так, один раз мы встретили папашу Анри. Помню, я уходила куда-то, а когда вернулась, навстречу мне шагнул папаша Анри. Они стояли с Вадимом около театральных макетов.
