Пришел ко мне Марсель! Пришли вдвоем с Мадо. Худой, лицо усталое, запавшие глаза. Ушел из плена, в Петивье. Там такая неразбериха, что хоть все разбегись. Фрицы совсем охмелели от побед, им не до пленных.
Марсель рассказывал о смертоубийстве на запруженных беженцами дорогах в дни «Великого исхода». Он говорил о предательстве в армии, о предательстве правительства и о тех, что открыли фашистам ворота Франции...
Я не спускала глаз с его усталого лица. Что-то в нем непривычное, что-то появилось новое. Марсель — не Марсель,
Что делать собирается? «Не забывайте, Марина, что я — француз...»
Что-то совсем непохожее на прежнего Марселя.
На стенах коридоров, на ступеньках — белой краской: «Французский народ никогда не будет народом рабов!»
На стенах домов белые листки: «Смертная казнь за всякое повреждение средств связи!»
Мадам Бартелеми мне шепнула, что этой ночью гестапо арестовало их знакомого кюре. У священника обнаружили склад оружия.
...национал-социалисты — подлинные друзья рабочих... Германия никогда не хотела войны... Войну навязали ей еврейские банкиры, которым войны нужны...
*
В «Эвр» какой-то дурак написал, что Москва одобряет сотрудничество с нацистами...
Есть от чего осатанеть.
*
Станция «Радио-Пари» врет с утра до ночи. Никто ее не слушает, никто ей не верит.
Никакую другую слушать не дают.
«Матэн», «Пти паризьен», «Эвр», «Пари суар»... — подделка, одна сплошная фальшивка.
*
Живем без газет, без радио.
*
Сегодня у киоска парень остановил свой велосипед, попросил последний выпуск «Вечернего вруна», и киоскерша, старая женщина, молча и серьезно протянула ему «Пари суар».
Ночь. Холод. Немцы вывезли уголь. От мертвой батареи центрального отопления леденит. Натянула еще один свитер, самый толстый. Не согреться.
Посидела на кровати, потом выключила лампу и пошла к окну. Отодвинула портьеру, приоткрыла одну створку.
Смотреть не на что.
Темь. Окна напротив наглухо занавешены. На улице — ни души. Прошагал немецкий патруль. И опять тишина. Неясный силуэт женщины медленно движется вниз по бульвару, чуть поблескивает синий свет ее фонарика. Из-за угла вынырнул немецкий автомобиль с затемненными фарами, уходит в черноту улицы.
Вдогонку?.. Может быть...
И опять пустынно. Дома черные, слепые, как скалы в ущелье.
Париж молчит. Прячется в нетопленных квартирах, за ставнями, за плотно сдвинутыми портьерами, молчит. Молчит ли?.. Тоска...
*
Папаша Анри предупредил, что придет в четверг.
Единственный мой свет — этот папаша Анри.
*
Гитлер сделал французам драгоценный подарок. Он подарил им прах Наполеонова сына, герцога Рейхштадтского, погребенного в Шенбрунне. Останки «Орленка» доставили во Дворец инвалидов, где покоится прах Наполеона I, и Гитлер пригласил Петэна на торжественную церемонию, но старец в Париж явиться струхнул, и церемония не удалась: торжество передачи состоялось в присутствии пары десятков древних старух-бонапартисток.
«Орленка» вернули, а парижанам от этого теплее не стало. На заборах крупными буквами: «Нам нужен уголь, а они нам шлют золу!»
*
С первого дня гитлеровцы поставили часовых у Дворца инвалидов, — дворца с золотым куполом, под которым покоятся останки Наполеона Бонапарта. С первого дня не прекращается сюда их паломничество. Как и у могилы Неизвестного солдата, они и здесь выстраиваются по стойке «смирно» — у гроба французского полководца, того самого Наполеона, который когда-то крепко набил морды пруссакам.
*
На витринах газеты «Эвр» цветным карандашом: «Продажные шкуры».
*
Долгими ночами, лежа на пустынно широкой кровати, путешествую в прошлом и поднимаюсь к самым истокам нашей громадной любви.
Папаша Анри сказал: приду в пятницу. Жду ее, пятницу.
С трепетом жду.
...Сергей Кириллович снимает очки, и я вижу его лицо и глаза. Похудел, виски совсем белые, грубошерстный пиджак, надетый на толстый свитер, роговые очки... Необычный какой-то Сергей Кириллович, чуть прежний, чуть новый.
И Жано, по-прежнему красивый, вышел из юношеского возраста...
Вступили с ним в нашу неприветливую молодость.
Жано берет мои руки:
— Я рад, очень рад!
Глаза отчаянно светятся.
— Я тоже, Жано, милый...
Сергей Кириллович протирает очки и, не надевая, пристально в меня всматривается.
На столе черный кофе — из ячменя и желудей — и сахарин на блюдечке.
Мои друзья... Сдержанные, трогательные в своей душевной ясности.
Я знаю, во что могут им вылиться эти минуты встречи со мной. И еще я знаю: они временно на воле, или, точнее, в бегах. Таких, как они, разыскивает полиция, гестапо. Им предстоит гильотина, их обвиняют в покушении на безопасность государства.
И всё-таки они пришли.
В их отношении ко мне я чувствую смесь доверия, душевной преданности, любви и напряженности.
Мы всё рассказали друг другу.
— Враг нам отвечает на драку дракой... Это ничего. Всё равно будем бить. Смертным боем бить. — Это говорит Жано.
