Такие ночи, как эта, быстро расставляют точки на положенных местах. Людям повезло, что из всех бед случился только ливень. По пути сюда не встретилось даже завалящейся стаи собак. Отбиваться от бешеных мутантов с овцами, составлявшими половину спящего люда, Багире не хотелось. Всю работу пришлось бы делать ей, одноглазому, ну и, возможно, тому бродяге, давшему лекарство для мальчишки. Что-то в нем было. Что-то неуловимое, знакомое каждому, хотя бы раз пролившему кровь другого.
А кровь, как известно, не водица. Кровь скрепляет воедино несовместимое. Кровь объединяет даже тех, кто ненавидит друг друга.
Крови за последние десятилетия хватило по горло. Пускали ее лихо, без оглядки на совесть или Бога. Порой именно его Именем. Лили во имя Аллаха, Единого и Милосердного. Пару раз Багира видела смерть даже во имя Яхве, конкретного покровителя вполне себе вроде мирных иудеев. Разве что иудеи были из Кабардино-Балкарии и по повадкам и умению вскрыть человека куда больше напоминали своих соседей по Северному Кавказу.
Сзади, еле слышно, подошел одноглазый.
— Ты чего спать не лег? — она даже не покосилась в его сторону. — А?
— Да как-то так.
Одноглазый сел на ступеньку ниже, поставил двустволку между колен. Поскрипел пальцами в короткой бороде.
— О чем думаешь?
Багира зевнула.
— Лабуда всякая. Про людей, про смерти. Как жизнь перестали ценить. Порой из-за глупостей всяких убиваем друг друга. Даже сейчас, когда каждая жизнь на вес золота.
— А то раньше по-другому было, — одноглазый ткнул пальцем куда-то в глубину огромного пустого пространства ангара. — Вот тут за несколько лет до войны спали на полевых выездах солдаты. Вон в той трехэтажке — офицеры. Два разных мира, которые пересекаться не должны. Часть наша была в готовности номер один, всегда. Тут хочешь не хочешь, а дорожить друг другом надо. И без разницы, офицер ты или рядовой контрактник. Война для всех равна.
— И?
— И… — одноглазый снова оскалился, — довелось видеть, как двое, о ком и не подумаешь, дрались из-за сущей ерунды. Не просто дрались, чуть не на смерть.
Багира заинтересовалась:
— И из-за чего?
Одноглазый оскалился в ухмылке, темнея дыркой на месте двух боковушек сверху.
— Как всегда… из-за бабы, из-за чего же еще.
Света ночью не хватало. Редкий-редкий, фонарей немного. Еле освещали пятачок выжженной и вытоптанной земли за длинным рядом больших палаток. Но его хватало, чтобы охватить тесный круг людей. Лиц почти не видно, все смотрели в круг. Спины, спины, крепкие и широкие, в выстиранных камуфляжах, светлых горках и нескольких редких «спецовках». В кругу…
В кругу «месили» друг друга двое. Одному лет двадцать. Высокий, чернявый, худой как жердь, в уже разодранной зеленой майке-безрукавке, камуфлированных брюках и дешевых «берцах». Противник старше лет на десять. Плотный, среднего роста блондин. Форма-хаки, кроссовки и полевые погоны, «бегунки» с большой, шитой зеленой нитью звездой. Ее не видно в темноте. Но те, кто стоит вокруг, — это знают.
Оба уже хорошо подбили друг друга. Офицер облизнул разбитую губу, сплюнул кровью. У противника текла кровь из рассеченной брови, а подбородок стал темно-багровым. Белобрысый хорошо приложил ему с правой в нос. Чернявый ответил. Распробовали друг друга, точно.
Сейчас они осторожно кружились в затейливом брейк-дансе боя. Именно боя, не драки. Офицеры не дерутся с рядовыми, в особенности с рядовыми срочной службы. А из-за чего тогда такое исключение, а? Шерше ля фам, как же еще…
Ему только исполнился двадцать один, призвался после техникума и отслужил уже десять из двенадцати. Ей двадцать три, адыгейка, писарь дивизиона, невысокая, полненькая, с темным пушком над верхней губой. Абсолютно случайно, когда Ему пришлось остаться дежурным вместо упеченного на «губу» сержанта, Она задержалась в канцелярии.
Душная краснодарская ночь, цикады за окном, тоска по любви, и просто здоровое и нормальное желание двух молодых организмов. Дивизионная каптерка, наваленные в кучу матрацы, дешевые китайские презервативы, приобретенные в ларьке у краевой клинической больницы. Короткое простое счастье минутного обжигающего тепла. Голубоватый свет фонаря в зарешеченное оконце, всхлипы, запах пыли и женщины, шорохи и еле слышный стук стеллажа о крашенную зеленой краской стену. Ведь это и не странно, такое случается. Но потом…
Ох уж это «потом». И не дурак вроде, и понимающий — что было, то было, и хорошо. Так не фига, повел себя, как влюбленный идиот. Молодой стихоплет, напрягаемый Им, в какой-то момент устал сочинять любовные канцоны и прочие ритмичные изыски. Писарь из «минометки» злился, потирая свежий «бланш», поставленный Им за то, что тот отказался красиво заполнять бисерным почерком очередной лист писчей бумаги. А глупые цветы, изображенные с помощью набора из десяти карандашей! Чего только с людьми не бывает, в подобных-то ситуациях. Даже не хочется пользоваться смартфоном. По старинке — чтобы красиво и от руки. Особенно если писари и впрямь писали, а не набивали тексты в «Ворде». Но!
