– Особого приглашения ждешь?
Посмотрела на часы: действительно, прошло двадцать минут, как закончился рабочий день. Задумавшись, она даже не заметила, что перестали гудеть металлические шкафы и тихо, словно белые тени, исчезли девочки.
– Ну, рассказывай, что ты надумала, – без всяких предисловий спросила Марго.
– Не люблю я его.
– Ты его никогда не любила. И жили. И вон какую девочку приобрели. Для чего тебе надо разводиться?
Нина поглядела Марго в глаза и вздохнула.
– Не мучь ты меня, Маргоша. У меня нет больше сил изворачиваться и врать. Тошно мне от всего этого. Все может плохо кончиться, если мы не разойдемся.
– Ну хорошо, разойдетесь. А дальше что?
– А ничего. Будем жить вдвоем с Ленкой.
– Где? Ведь квартира нужна.
– Разменяем. Я уже почитываю объявления. Выписала один очень приличный вариант: однокомнатная и комната в коммуналке.
– Он что, приезжал или звонил?
– Кто? – не поняла Нина.
– Ну, кто же? Твой единственный.
– Нет, Марго. С тех пор – ни звука. Впрочем, я сама его об этом просила, так что все правильно.
Марго тяжело вздохнула.
– Нина… Прошло столько времени. Здоровый мужик, красавец. Ты думаешь, он до сих пор ждет, когда ты развяжешь узы Гименея? Да не будь же ты, ради бога, такой наивной! Может, его и в живых уже нету…
Нину словно ударили:
– Что ты такое говоришь, Марго?
– Говорю, что думаю. Я бы на твоем месте сначала возлюбленного отыскала, убедилась, что нужна ему, а уж потом бы бракоразводные процессы устраивала.
Нина чуть не заплакала. Такая всегда понятливая, Марго говорила с нею на каком-то чужом языке.
– Ведь я совсем не потому, что хочу за другого, пойми наконец. Мне жалко Олега, но я не могу себя пересилить. Надо прикидываться, обманывать, а я не могу, кончились мои силы. Не хочу жить двойной жизнью. Знаю, будет трудно, но я буду говорить дочери правду, буду говорить себе правду…
– Э-э, как тебя крутит!
– Крутит, Маргоша. Я перестала уважать себя. А теперь вот подумала: может, не столь велики грехи мои, может, отпустит? И его хочу увидеть. Знаю, он приедет… Пусть женатый, пусть с детьми, только бы счастлив был. Знаю, не заслужила… Сколько горя ему принесла… Но благодаря ему узнала что-то настоящее. Так что я счастливая, Маргоша…
Помолчав, Марго вскинула на Нину заблестевшие глаза и решительно предложила:
– Махнем в ресторан?.. В «Корюшку».
– Ты что? – удивилась Нина.
– Закадрим каких-нибудь моряков и в загул!
– Снег пошел, – сказала Нина, глядя в окно.
Она подумала, что март еще покажет характер, потому что снег летел быстро и с большим наклоном. Так обычно начинаются все метели в Ленинграде. И впервые за три с половиной года остро почувствовала потребность знать, где сейчас Федя Ефимов, что делает, о чем думает, как чувствует себя? Знать все, все.
…Разве ей могло прийти в голову, что Ефимов в Афганистане? Да если бы Нина знала? Если бы хоть догадывалась, что подобное возможно? Да она бы каждый день слала ему телеграммы, говорила о своей любви, каждый день просила Всевышнего уберечь его от беды и напастей, вернуть ей живым и невредимым.
Но, к своему счастью или несчастью – кому это ведомо? – Нина пребывала в глубоком убеждении, что ее Федюшкин по-прежнему служит на том северном аэродроме, куда она его проводила три зимы назад, в той же самой части, номер которой он собственноручно написал ей карандашом на предпоследней страничке паспорта, и стоит ей перенести эти магические числа на конверт, как через несколько дней в ее руках будет ответное письмо.
Разве ей могло прийти в голову, что ее любимый Федюшкин в Афганистане?
Кто-то из летчиков вычитал в «Неделе», что эвкалиптовая настойка, предназначенная для полоскания горла, если ее умеренно брызнуть на раскаленные камни, придает великолепный аромат парилке. Но Голубов страдал как раз отсутствием умеренности.
– Чикаться тут, – сказал он, выливая в ковш весь пузырек. – Париться, так париться. – И ковш на камни. Ефимов и глазом моргнуть не успел, как под потолок ударила ядовито-синяя струя испарившегося спирта.
– Ну, барбос! – заорал кто-то, скатываясь с верхней полки. – Последние волосины выжжет!
– Мало того, кожу спустит! Ты в своем уме, Голубов?
– Мне этот пузырек что слону дробина, – пробасил Голубов и полез на освободившееся место. Доски мостков жалобно заскрипели под его стодвадцатикилограммовым весом. – Давай, командир, после такой обработки три дня будешь цвести и пахнуть.
