Пестрая кавалькада кибиток, повозок и прочего скарба расположилась на отдых на уединенной приятной лужайке с ручьем в некотором отдалении от деревни графа Глорио. Мальчик-подручный распряг лошадей и отвел их на водопой, Крисмегильда накормила собачек и выпустила их побегать, женщины захлопотали возле походной кухни. Запахло кулешом, забулькало, вскрикнул трагично и умолк прихваченный в деревне петушок, загремели деревянные миски, дымок расстелился над вечерней дубравой. Руперт, опять в виде эфиопа, прихлебывая кулеш, обсуждал с импрессарио детали номера, и видно было, что он от души забавляется необычной ситуацией. Трильби что-то рассказывал, вращая глазами и меся воздух кулаками, старый паяц прислушивался и пытался вставить заветное «а вот у нас в Лангедоке…»
И тут в кустах раздался визгливый лай одной из собачонок и сдавленные стоны. Ветки зашевелились, заставив всех насторожиться и вытащить ножи из-за поясов, и из кустов выполз замученный толстый человечек. Он двигался как-то раскорячившись, носом жадно втягивал запах кулеша, глазом же искательно косил на главаря. Увидев его, эфиоп почему-то хрюкнул, сделал вид, что закашлялся и старательно выпучил глаза и надул губы. В носу у Руперта сидели шарики воска, лицо старательно вымазано сажей (входил в образ!) — и узнать его в таком виде могла разве что родная мать или влюбленная женщина. Вербициус (а это был он) не был ни той, ни другой. Он покинул убежище в кустах, влекомый ароматом божественной пищи (которую еще неделю назад не дал бы даже своим свиньям), и был готов на все.
Ножи вернулись на свои места. По принятому среди бродяг этикету, а также по доброте, свойственной всем, кто знает, что такое голод, его сначала накормили, а потом уж стали расспрашивать. Повесть о невероятных подвигах и нестерпимых бедах, свалившихся на его голову исключительно из-за коварства могущественных врагов, которых нельзя даже в лесу называть вслух, была встречена по-разному. Мальчик при конях слушал, разинув рот, толстая гадалка мадам Кунигунда пригорюнилась, всхлипывая, Трильби слушал с каменным лицом, паяц Бриссак морщился, силач Орсо сжимал кулаки, а новообретенный эфиоп отчего-то засунул голову в свой мешок и что-то там искал, трясясь от усердия. Крисмегильда смотрела на это все с лукавым огоньком в зеленых глазах и особенно ее радовала скрюченная позиция Руперта.
Закончил свою сагу пришелец, отрекомендовавшийся Ательстаном из Цвибельфиша, просьбой приютить его и тем спасти от неминучей и злой смерти. Видно было, что идея его захватила и глядел он на Трильби очень преданно.
Трильби с сомнением покосился на эфиопа: не много ли новичков за эти хлопотливые дни. Но вид Руперта его успокоил, было ясно, что пришельца он знает хорошо и никакой опасности от него не предвидится. А к Руперту Трильби сразу проникся безотчетным доверием — вожаку стаи приходилось быть физиогномистом и психологом, даже в те времена. когда этих слов еще не придумали.
— Ладно, — проворчал он сурово. — Положите его в той повозке, где хомуты. Пусть подрыхнет, а завтра придумаем, на что он может сгодиться.
Толстячок угодливо закивал и, оттопырив зад, полез в возок. Руперт допивал из миски остатки соуса, как вдруг фыркнул так, что разбрызгал подливу и долго протирал глаза кулаком.
— Что рассмешило вас, друг мой? — спросила Крисмегильда задорно. — Мы тоже хотим посмеяться, верно, братья?
Компания выразила согласие одобрительным ворчанием. На другие выражения чувств после сытной подливы ни у кого не было сил.
— Кажется, я придумал замечательно кассовый нумер для этого толстяка! — заявил Руперт. Труппа заинтересовалась, он сделал приглашающий жест и зашептал, заходясь от смеха. Вскоре раскаты разноголосого хохота вспугнули стайку сорок на кудрявых дубках, да негодующий ворон взлетел и скрылся в лесной чаще.
Спустя несколько дней кибитки передвижного цирка расположились кружком на базарной площади крохотного тосканского городишки. В толпу любопытных горожан и особенно горожанок ввинтился пестро раскрашенный глашатай в полосатых одеждах и колпаке. Он зазывно вопил, приглашая, соблазняя и обещая невиданное. Зеленоглазая красотка ловко жонглировала тремя яблоками, дрессированные собачки ходили на задних лапах, паяц ненатурально хохотал, силач поднимал невероятного размера тяжести, играя мускулами и время от времени ронял паяца, карлик вращал глазами и скалил зубы, но венцом представления, диковиной диковин и сенсацией дня была бородатая женщина с пышным бюстом, восседавшая в одной из кибиток. За дополнительную плату каждый желающий мог подергать ее за бороду, дабы убедиться, что все без обмана. Это было совершенно непревзойденное зрелище.
На пыльных мостовых города Грамсдринкшнеллера отпечатались сотни следов башмаков, сапог и голых пяток, все ведущих в одну сторону, к рыночной площади. Но никого из оставивших эти следы не было видно. Тишина и безлюдье. Словно все горожане разом вспомнили про некупленную к ужину репу и отправились на рынок дожидаться, пока она вызреет.
