И вот, поддавшись безрассудному любопытству, они, наконец, ринулись с головой в разговор, который должен был окончательно развеять наваждение этой долгой страсти. Да, увы, это часто бывает — вязкость нашей психики не позволяет нам просто молча уйти… все что-то хочется выяснить и понять. И этими долгими выяснениями мы окончательно убиваем крупицы очарования…
— Князь… или граф — уж и не знаю, как вас величать, — начала герцогиня, — поверьте, я не претендую более на ваше завещание. Пора покончить с этой игрой. Да и вам негоже обделять вашу семью… Насколько я понимаю, эта барышня ваша жена? Или невеста?
Даже самый пристрастный слушатель не усмотрел бы в словах и интонациях герцогини ни капли ревности. Это была простая констатация факта.
— Герцогиня, вы можете мне не верить, — невесело усмехнулся граф Глорио, — но я и сам толком не знаю, где находится пресловутая дарственная. И цела ли она по сей день…
В ответ на удивленный взгляд Корделии, граф рассказал, что год или полтора спустя после рождения Эделии, он вновь приехал в неведомый когда-то, но ставший неожиданно таким важным, городок Шларафенхаузен-об-дер-Траубе. Он сам не знал точно, зачем. Хотя… если подумать… просто чувства к герцогине, а особенно чувство мести нуждались в постоянном топливе. Честно говоря, он приехал растравить свои раны. Ему, совсем молодому тогда человеку, это казалось естественным. Вновь он сидел в трактире той самой гостиницы. Ну и собеседник оказался весьма кстати. Не простой собеседник, а врач местной водолечебницы Густав Лотецки.
— Лотецки? — воскликнула герцогиня…
— Да, Лотецки… Мы изрядно выпили и стали друзьями. Он рассказал мне о том, как принимал роды у знатной дамы. И что младенец, явившийся на свет — наследник хельветского престола. Врачу этому много пришлось перенести — самой королеве-матери противостоять в ее попытках убить младенца. Смелый был, видать… хоть и на руку нечист, — тут граф сконфуженно замолчал. — Слово за слово, я рассказал ему о том, что вожу с собой свое самое дорогое сокровище… и вазочку показал… ну… потом мы еще выпили, а потом еще выпили. Проснулся я у себя в комнате, голова гудит. Решил, что хватит вспоминать прошедшее, велел седлать коня и уехал. А «всего самого дорогого», вазочки то есть, хватился только через пару дней. Лотецки, видать не промах был и вазочку у меня украл…Уж не знаю, что он там подумал про то, что внутри — верно считал, она бриллиантами набита. Вернулся я где-то неделю спустя в тот городок, чтоб Лотецки к ответу призвать — а он… того, помер. И никто никакой вазочки у него не видал.
— Но вы же могли аннулировать дарственную? — сказала равнодушно герцогиня.
— Знаете, мне тогда думалось — я ж вам слово дал — помните письмо?.. и потом — ну аннулирую я дарственную, и тогда меня с вами вообще ничего как бы связывать не будет.
— Письмо помню, — обронила герцогиня. «Надо бы повыбрасывать старый хлам из шкатулок» — подумалось ей некстати.
— А Лотецки мне еще сказал, что медальон Уильяма на девочку собственноручно надел. Тут у меня в голове все от ревности совсем уж помутилось…
— Ваш Лотецки — лжец, — спокойно отвечала герцогиня, — нет у Эделии никакого медальона. Помню, приносил посланец какой-то медальон, только пропал он, медальон этот, украли, верно. И носит его теперь какая-нибудь обозная маркитантка… — с прозрением, неведомым даже ей самой, добавила Корделия.
— Послушайте, кн… граф, а как Эделия у вас оказалась? — спросила герцогиня, чтобы просто поддержать разговор.
— Да слух прошел, — помедлив, ответил граф. — Один из имперских гюнтеров — мне друг. Ну… не друг, а так… услуги оказывает… Но и он толком ничего не знал, только было такое подозрение, что Руперт, барон фон Мюнстер, в Рим едет, чтобы с папой договориться о разводе Арнульфа. Ну а дальше ясно становилось: Руперт договаривается с папой, император разводится, женится на Эделии и подгребает под себя всю Хельветию. Это ли не лучшее доказательство того, что Эделия — дочь Уильяма? И захотелось мне выведать все у фон Мюнстера… я стороной слыхал, что он недалек весьма. Ну я ему тут всякие ставил ловушки… а с ним Эделия оказалась… — граф смолк, чувствуя, что говорит путано.
Однако герцогиню, похоже, объяснение графа вполне устроило. Опять воцарилось тягостное молчание.
— Теперь, я, конечно, понимаю, — продолжал граф с неожиданной смелостью, — предполагать, что Эделия не моя дочь, было просто глупо… Я же чувствую голос крови!
— Конечно, — откликнулась герцогиня, — а выслушать меня вам никогда не приходило в голову!
— Я был уверен, что вы обманете меня! Вы провели тогда ночь с Уильямом. — начал было Хираго, и вдруг остановился… Когда — тогда? Было ли все это или приснилось ему в длинном кошмарном сне?
— Я не была у Уильяма. Я подослала ему свою камеристку. Мне казалось это такой забавной шуткой, — устало сказала герцогиня. — Я думала поделиться ею с вами при случае… чтобы вместе посмеяться… как же все глупо…
Собеседники погрузились в какое-то уж вовсе беспросветное молчание.
Неожиданно дверь скрипнула, на пороге появилась Строфокамилла.
