В тот день не было ни дождя, ни грязи, ни снежных заносов, и водитель сказал, что, скорее всего, доедем.
Из Иркутска мы выехали в пять утра. В шесть пошел дождь. В семь дорога превратилась в котловину, заполненную густой жирной глиной. Автобус встал. Водитель вышел и внимательно осмотрел глиняный ком, в котором буксовали колеса. Понятно было: обдумывает тактику. Кивнул (мы мысленно улыбнулись: придумал!) и сел за руль. Через пятнадцать минут автобус выбрался из глины. Проехали двести метров. Автобус встал…
— Ничего, — говорили женщины, успокаивая плачущих детей, — посидим, отдохнем…
Все понимали: дождь. На то она и тайга, чтобы в дождь через нее не проехать. Хорошо хоть дорога есть и — если нет дождя — к ним ходит автобус. Почти год уже как ходит.
Стали вытаскивать припасы: пирожки, крутые яйца, хлеб. Кто-то запел:
Через два часа дождь прекратился. Мы проехали километров сто и услышали треск.
—
— Что случилось? — спросили сзади.
— Ничего, вал.
— А, вал.
Мы снова взялись за пирожки. Ели и пели:
Спускалась холодная сибирская ночь. Мужчина вполголоса что-то рассказывал, женщина сонно напевала… Автобус затормозил. Вошел кто-то высокий, сутуловатый и обратился к стоящим на остановке. В тишине сибирской ночи, на дороге через вековую тайгу, заглушая негромкий шорох русских слов, прозвучало с силезским выговором:
— Ну, девки, сядойта, че́го стоите…
Я поняла, что Вершина и вправду существует.
— Потяни носом, Ханя, — сказал Петрас. — Какой воздух чуешь?
— Свежий…
— Польский воздух, Ханя, польский. Нюхни еще разок. Ну? А ты что думала! Хоть в России, хоть сибирские — мы тебе не поляки, что ль?
Вошли в дом.
— Не тушуйся, Ханя, заходи.
Петрасьва уставилась, как на привидение:
— А мне нынче белье белое снилось… Поспада́ло с веревки, я и давай подбирать. Поутру говорю Бронеку: жди какую-никакую прибыль — и вот, нате, девка из Польши приехала. А че́го ты вся такая зеленая?..
— Да дорога эта…
— Хелька, ну-ка принеси капли!
— От болести или от слабости?
— Все неси.
Еще меня напоили отваром корня, который растет в тайге, и подслащенной сивухой («пей, Ханя, пей, сама гнала»), и «Московской» с имбирем, по-бурятски, и я почувствовала, что ко мне возвращаются силы и я могу отвечать на любые вопросы Петрасов.
— Ты из какой губернии, Ханя?
— По железной дороге в Иркутск приехала?
— А че́го одна-то?
— Решила вас отыскать. Где искать, никто не знал, а мы давно слышали, что вы где-то здесь, в Сибири.
— Чуднь говоришь, Ханя. Ой как чуднь… Это что ж, нынче в Польше все так говьрят?
В шесть утра нас разбудил мотоцикл. Приехал председатель колхоза, бурят. Говорил по-русски и всячески распекал Петраса за то, что не предупредил о приезде делегации.
— Он не успел, — защищала я хозяина. — Уже ночь была.
— Но хоть принял-то вас, как положено иностранную делегацию?
— Конечно, даже лучше.
Председатель немного успокоился.
— Расскажите про колхоз, — попросила я, но он категорически отказался.
— Сперва позвоню в райком, скажу, что приехала иностранная делегация. Потом соберу коллектив: бригадир, передовики-трактористы, передовые доярки — чтобы вы могли поговорить с людьми. Потом обед в вашу честь.
— Зачем обед, я себя плохо чувствую…
— Ну и что. Можете не есть. Но если приезжает делегация — как же без обеда. Порядок должен быть…
Сел на мотоцикл и покатил к начальству — за инструкциями.
Дожидаясь, пока соберется коллектив, я осматривала подворья. В Вершине их сто. На каждом — пятеро-шестеро детей и двое-трое взрослых, так что жителей в общей сложности около восьмисот.
Фамилии вершинцев: Петрас, Петшик, Масляг, Новак, Недбала, Янушек, Поспех, Вуйчик, Фигура, Викторовский, Каня, Конечный, Корчак, Лыда, Кустош, Митренга.
Дети: Карольча, Хеля, Марыся, Франя, Янек, Фелек, Павел, Валек, Антек.
Клички у собак польские. Пес чаще всего — Бурек, потому что вершинцам запомнился стишок из польской хрестоматии: «Это Бурек, пес лохматый, сторожит он наши хаты». А вот кошкам, которые в стишке не упомянуты, дают русифицированные имена. Большинство — Васьки.
Родившихся в Польше среди сегодняшних жителей деревни — пятеро, помнит Польшу один.
Приехали сюда поляки в 1910 году благодаря реформам Столыпина: в конце XIX века были введены льготы для крестьян, желающих поселиться в Сибири.
