— Не откажусь, товарищ генерал. Как говорит восточный монарх: «От хорошего отказываются дураки и святые. Но разница между ними проявляется не на этом свете».
— Ладно, ладно. Вы мне сейчас, под коньяк, ещё, пожалуй, Хафиза начнёте цитировать!
Грозовой вдруг повеселел. То ли от глотка коньяка, который он накануне обещал вообще больше в рот не брать, ни одной капли, то ли от появившейся надежды, что подполковник Курков не только сможет решить свою непростую задачу, но и объяснит ему, что же за последствия вызовет желаемое им действие.
— Мы ведь уходим? — Курков обозначил голосом едва заметный знак вопроса. Грозовой кивнул. Адъютант понял это по-своему и принёс ещё две рюмки коньяка.
— Ты неси всю бутылку. У нас с подполковником разговор обозначился.
Адъютант про себя назвал гостя сволочью. Ему было жаль на него коньяк — армейской выправки в подполковнике вовсе не было, и офицер позавидовал его «вольнице», допустимой, по мнению адъютанта, лишь в отношениях Грозового с ним самим. «Спаивают тут всякие приблуды», — за дверью сказал он в сердцах офицеру связи, пасущемуся в предбаннике в ожидании какого-нибудь дела. Тот согласился, но в пресловутой глубине души порадовался, что не всё «коту масленица», имея в виду адъютанта.
— Важно понять, зачем. Зачем мы уходим.
— А зачем мы пришли, подполковник?
Курков почему-то захотел, чтобы Грозовой назвал его полковником. Так было бы проще разговаривать.
— Вы воюете с 83-го, товарищ генерал. А я в 79-м видел, как в Пули-Чархи аминовцы бульдозерами зарывали трупы. Горы трупов. Мы — мы не зря сюда пришли.
— Миллионы беженцев. Сотни тысяч убитых. Ненависть всего народа.
— Всего народа? Об этом мы сможем судить лишь после того, как уйдём. Ненависть имеет свойство оборачиваться любовью. А потом, товарищ генерал, мои подопечные из батальонов национальной гвардии МГБ Афганистана вовсе не ненавидят меня, а ведь на пятьдесят процентов это бывшие моджахеды. Нет, я не зря сюда был прислан. Я знаю, что сейчас «там» принято считать иначе, но многие, кто сюда пришёл, не зря делали свою работу, товарищ генерал.
— Может быть. Может быть. И всё-таки уходим. С каким настроением нам надо уйти, Курков, чтобы… Чтобы оставался смысл? Эта война губит в нас смысл. В нас, а не в них. Ещё год, ещё полгода — и я верну родине целую армию убийц, наркоманов, психопатов и калек. Калек… Грозовой говорил и сам себе становился опять противен. С какой стати он полез откровенничать с этим подполковником? Это не входило в его планы, но коньяк, ложащийся на старые дрожжи, делал своё дело.
— Товарищ генерал. Важно, зачем вы… это делаете. Я знаю, зачем это сделал бы я. Всё остальное — дело истории. Она не уравнивает все желания на весах, масса нулей здесь не играет решающей роли.
— Роли. Опять эта мистика, полковник… Что вы такое знаете, чего не знают они? Ну, говорите!
— Мир — это не состояние отсутствия войны. Мир — это состояние разрешённых проблем. И до этого состояния друзья наших врагов ещё успеют стать их заклятыми врагами. И тогда нас вспомнят и призовут.
— Нас? Нас всех? Или только вас?
— Я не знаю. Я не знаю ваших истинных желаний.
— Моё желание, товарищ Курков, равносильно моему приказу, — взял себя в руки Грозовой, — я хочу вывести армию, её боевую часть, без звёзд Героев, без потерь, без ударов в спину. Договоритесь об этом с Панджшерским Львом — и мы скажем, что вы пришли сюда действительно не зря. Вы понимаете меня?
— Какой срок выполнения задачи?
— У вас есть три недели, Курков. Три недели. Три недели — и ещё рюмка коньяка напоследок.
