Говоря о «крюке», Черкесов явным образом избегает патетики. Ведь то, что он говорит, можно сформулировать намного грубее: «Страна летела вниз и должна была разбиться о базальтовое дно гигантской пропасти. Вместо этого она шлепнулась в дерьмо и осталась цела».
Нельзя не спросить оппонентов: «А вы что, в подобной ситуации не захотите упасть в дерьмо? Вам что не нравится? Что дерьмо плохо пахнет? Или что, упав в него, Россия все-таки уцелела? Что для вас важнее, если реальной-то альтернативы не было? И по какому поводу, собственно, вы так негодуете? Почему так придирчивы, обсуждая качество того, что спасло?»
В рамках нашего огрубления придирчивость Пионтковского сводится к следующему: «Ах ты, чекистская гадина! Признался! Сказал, что мы в дерьмо шлепнулись! А ведь как красиво могли разбиться о благородный (международный) базальт! Долетели бы до дна! Какая бы была красивая инсталляция! Белые кости! Алая кровь! Черный базальт! Красиво! А тут — какое-то дерьмо! То бишь «крюк»!»
Может быть, мы не падали в бездну? Может быть, Россия при Ельцине реально возрождалась? Но тогда пусть Пионтковский так и скажет. И пусть его в этой оценке поддержит один процент населения и два процента мирового сообщества. Однако он же не это говорит. Он не смеет сказать, что при Ельцине было хорошо. Этого никто не смеет сказать. Даже Новодворская. Потому что при Ельцине тоже были чекисты. И они клали друг друга «лицом в снег». Вот бы тогда Пионтковскому выступить и сказать: «Некрасиво-то как!» И призвать чуму на оба дома. Да-да, именно на оба дома!
Но, может быть, Пионтковскому нравится все ельцинское, кроме его чекистов? Могу представить. Однако давайте вычтем чекистов из ельцинизма. И что получим? Мы получим отсутствие ельцинизма. Потому что если бы не было Коржакова и иже с ним, то не было бы и Ельцина. Уже в 1992 году его не было бы. А уж в октябре 1993-го — тем более. Кто расстреливал Дом Советов? Интеллигенты? Они науськивали. А расстреливал этот самый чекизм. И он тогда очень нравился… тем, кто науськивал.
Так что такое ельцинизм без чекизма? Ничто! И что тогда нравится Пионтковскому? Ему все не нравится?
Ах, нет… Ему нравится «Россия Пушкина и Сахарова»! Ну, сказал бы «Герцена и Сахарова»! Ан нет, Пушкина! Что такое Россия Пушкина? «Красуйся, град Петров, и стой неколебимо, как Россия»… «О мощный властелин судьбы! Не так ли ты над самой бездной на высоте, уздой железной…» «Уздой железной» можно, а «крюком» нельзя? «Железная узда» — это, между прочим, — о ужас! — тоже крюк. Точнее, два крюка. Пионтковский видел когда-нибудь железную узду?
Но что я заладил — «Пионтковский да Пионтковский»? Если бы все сводилось к одному страстному публицисту, то и говорить бы не о чем. Но вот — И.Мильштейн… Все тот же сайт Грани. ру…
Мильштейн снова обращается к теме «крюка». Метафора, с его точки зрения, подкачала.
«Этот пресловутый чекизм, эта машина, со всеми его крючьями, дыбами и топорами, которую никто, нигде и никогда не допускал к верховной власти, сегодня… сорвалась с резьбы, она одичала и в ярости накинулась сама на себя… Жизнь по методу спецоперации — этим почти исчерпывается у нас политическая, дипломатическая и, как видим, внутричекистская деятельность. Громадная заслуга Черкесова в том, что он обнажает механизмы этого неповторимого стиля. Но тут загадка: он вдруг проснулся романтиком и борцом за справедливость, которому за «контору» обидно, или это такой финт… Кризис — это наши будни, как и чекистская шизофрения, постепенно переходящая из вялотекущей стадии в острую. Вырвать этот крюк — спасти страну. И чем скорее, тем лучше».
Мильштейн договаривает то, чего Пионтковский не сказал. Он признает, что страна зацепилась за «крюк». И признает эту ситуацию скверной. Он предлагает этот крюк вырвать. А я предлагаю читателю соединить две метафоры — черкесовскую и ту, которую к ней добавляет Мильштейн.
Черкесов: «Падая в бездну, постсоветское общество уцепилось за крюк».
Мильштейн — добавляет: «И этот крюк надо вырвать».
Читатель прямо видит, как общество летит вниз.
Куда летит? В анархию? Или его ждет иностранная оккупация?
