Разве ж он не заботился о жене и дочери? Ведь Захар им даже борщи варил, ибо они, ни мать, ни дочь, не желали уметь делать даже самых простых женских дел… Не обращал Захар внимания на некоторые насмешки в его адрес со стороны. Дескать, подкаблучник и семейный раб. Полагал, что ему просто завидуют. Не прав был. Оказалось, что люди сочувствуют ему… своеобразным способом. Ладно, что есть, то и есть. Ничего уже у него теперь и не было и нет. Ни-че-го!
Как же он, Прохоров, не понял смолоду, что попал в скопище тварей, нелюдей, для которых остальные человеки не существуют? Надо было бежать сразу же от такой вот «тихой» любви сломя голову. Да она ведь, Вера, никогда и не говорила ему, что любит его. Молчала. Скрывала вечно свои женские «загадки». Да он и не спрашивал. Полагал, что любит, но, как-то, по-своему сдержанно.
– Ведь ты бы своего папашу, Вера, никогда бы не стала выгонять из его же собственного жилья, да и своего тоже? – Прохоров снова ушёл в собственные воспоминания. Тогда он решительно налил себе в рюмку водки.– Ведь не стала бы ты гнать в неизвестность этого не очень, прямо скажем, хорошего человека? Отец, всё же. Хотя, он ведь тебе ничего и не оставил, а многое имел. Всё твоёй сестре младшей. Продуманной… Она тебя кинула. Да и мамаша твоя тоже никогда не думала о тебе. Никогда!
– Не твоё дело! Как ты смеешь так вот говорить о моём отце, пьяная сволочь? – Завопила Вера Григорьевна.– Караул! Убивают!
– Никто тебя не убивает,– тихо ответил Прохоров.– Мне многое не понятно. Я не могу постичь, почему сейчас и Анюта выгоняет меня из собственного дома? Неужели, она монстр, которого ты родила… Не понимаю… Моя ведь кровь. И за что же? За то, что я только и жил ради неё и тебя.
Из соседней комнаты выскочила его доченька и бросилась с кулаками на отца. Она тоже кричала, что и её убивают. Он оттолкнул её. Анна театрально упала, предварительно отбежав в коридор, к дивану. Туда было мягче…падать.
«Боже мой,– с удивлением подумал Прохоров,– мне уже давно не страшно погибнуть, где-нибудь, на пустынной дороге. Ведь жизнь прожита зря». Если бы ему сказали, что такое когда-нибудь с ним случится, то он просто бы беззлобно засмеялся. Но ведь, нет же! Случилось! С ним? Уму не постижимо… Они сдали его тогда в полицию с большим трудом, но сделали это. Там к нему «люди при исполнении» отнеслись с пониманием и уважением. В полиции многое знали о происходящем в его семье и тоже оказались… неплохими людьми.
Но теперь вот он шёл, устало дыша, а рельсы вели его всё выше и выше, в горы. Идти было трудно. Прохоров, немного поразмыслив, стал осторожно спускаться вниз, по откосу, надеясь отыскать, если не таёжную дорогу или профиль, то, по крайней мере, какую-нибудь большую тропу. Там он передохнёт немного, и пойдёт дальше. На восток страны. Не важно, куда и зачем, но надо было шагать. Может быть, там, где-нибудь, у берегов океана он остановится, осмотрится и сможет, наконец-то, хоть что-то понять в своей нелепой жизни. Неужели его «родные» и «близкие» хотели физически уничтожить? Но зачем? Почему? Возможно ли такое? К сожалению, возможно. Не существует ли для двуногих чертей даже слабовыраженных понятий о человеколюбии. Таков расклад. Какие там у них могут быть близкие и родные? Разве только сам Главный Бес, что стоит с огромной кочергой у большого костра, над которым висит котёл с кипящей смолой.
Прохоров продирался сквозь ольховый зарост, спускался вниз… Там, благодаря уже робко наступающему рассвету, проглядывалось подобие какого-то пути. Может быть, именно эта стезя приведет его куда-нибудь. Он остановился на минуту, поправил на плечах рюкзак, вытер рукавом пот со лба. Но кто-то невидимый, откровенный, прямой и жестокий заговорил внутри его. Тихо так, вкрадчиво, но уверенно, голосом, слышимым только Захаром Алексеевичем. «Но зачем ты куда-то идёшь? – Говорил один из его внутренних советников и, может быть, повелителей.– Не лучше ли немного передохнуть, а потом повеситься на суку ближайшего кедра? Подумай! Так будет лучше для всех. Для бывшей жены твоей, дочери… истинной Анны и, в конце концов, для руководства страны, в которой ты прозябаешь. Ведь, прикинь, им и без того нелегко «рулить», а вас бичей и бомжей в России становится всё больше и больше».
Захар натурально отмахнулся правой рукой от наседающих на него мыслей. Он подошёл к стволу большого кедра, облокотился на него. Увидел, на теле таёжного гиганта не большой ручеек застывшей смолы. Прикоснулся дрожащими пальцами к янтарным бусинам образовавшейся и мгновенно застывшей поверх коры живицы.
– Ты плачешь, брат? – Тихо спросил он у кедра.– Тебе, видно, тоже порой приходится нелегко в твоей таёжной жизни. Ты плачешь, а я вот… не могу. Ведь то, что свершилось почти что полгода тому назад, прошло, но не забылось. А я разучился жалеть себя… Да и, не умел, видать, такого делать. Во всех людях видел только хорошее. И сейчас так… Получается, что во всём виноват только я. И больше никто.
