Он мог предпринять в таком состоянии все, что угодно. Например, десантироваться. Он как раз, не вставая с места, ковырял запоры пассажирской двери.
Я прокричал:
- Послушай, не делай глупостей! Погоди!
Он таки приоткрыл дверь. Наверное, в свое время через нее сбрасывали грузы жителям малых земель или выпрыгивал пожарный десант.
- Нет, брат, и годить нечего! И кстати: я у них на вооружении больше не состою!
Он смял и выбросил в дверь удостоверение и выписные бумаги.
Из динамиков донесся голос пилота:
- Эй, там! Насчет всяких отверстий! Не открывать! Не соваться! Да и вообще держите руки в карманах, бля. А то катапультируюсь, и летите сами, как знаете.
- Как исправить? Слушай сюда. - Каспар подсел вплотную ко мне, приобнял, я поежился. Попытался стряхнуть его руку, но он цепко держал меня за воротник. - Вот ты все по белому ходил. Как невеста - в невинности и неведении. Как шахматный слон, что воли своей не знает. А ведь боженька нас, кроме всего прочего, чем человек славен, свободой выбора одарил. Помнишь Вазелина? Этот клерикальный неформал сейчас в Нагорную каторгу препровожден. Он говорил бывало: черное тоже необходимо для гармонии... Тоже, мол, Божий путь, устланный человечеством.
Я достаточно устилал собой путь человечеству и в ближайшее время рассчитывал на некоторую передышку.
- Все по белому да по белому... - бормотал он. - Все по белому да по белому - а давай прошвырнемся по черному? Сделаем ход конем. Взять и ступить белой ножкой с белой клетки на черную. Погулять по черному полю. Вот лузеры, чей образ жизни на образ смерти похож... Они говорят, что с черного поля возврата в белое нет. Мол, гуд переходит в бэд и никогда не бывает обратно... Вот и проверим, есть ли этот самый возврат. И так ли образ смерти убог, как его малюют.
- Может все-таки сначала по барам... - пробормотал я, еще не понимая, насколько всё у него серьезно.
- Значит, сделаешь выбор недобровольно, - сказал он. - Я его сделаю за тебя. Так что вали все на меня, как скоро пред Судией предстанешь. Я, конечно, имею в виду дознавателя из депо.
Я вновь шевельнул плечом, но его рука только крепче в меня вцепилась, а в шею что-то впилось. Я вскочил, успев оттолкнуть Каспара. Тот лениво окатился в сторону и даже вставать с полу не стал, глядя на меня насмешливо, лениво ожидая последствий.
- Внимание, на борту! - раздалось из динамика. - Кончай раскачивать воздушный корабль, затейники!
Самолет встряхнуло на одной из воздушных ям.
- Что ты принял, Каспар? - спросил я, еле ворочая языком.
- А хрен его знает. Вот, написано: drug. - Последнее слово он произнес в русской транскрипции. - Ну, думаю, давай дружить.
- И что это всё значит?
Но произнести это уже не удалось. Речевой центр оказался заторможен. Ноги подкашивались, я опустился на принайтовленный тюк, отметив, что левой рукой держусь за горло, словно мне душно или вот-вот стошнит.
Дыхание, однако, было.
Каспар встал. Закинулся еще drug'ом.
Я попытался приподняться, но двигаться уже не мог.
- Хватит дергаться, полупокойник. Я тебе 'клемантинку' вколол.
Безумная оная 'клемантинка', по отзывам специалистов, вначале тебя обездвиживала, а потом давала устойчивый параноидальный бред.
- Считай, что тебя уже нет почти, - бормотал Каспар, возясь у двери. - Что умер с этого уровня. Удрал. Удрапал. Ударился в бега.
Я полулежал, привалившись спиной к обшивке, ощущая содрогание самолета хребтом. Слышал гул, голос Каспара, однако пошевелиться не мог, пребывая в полной беспомощности.
Язык вдруг сделался толст, словно сельдь во рту, которая к тому же протухла. И не повиновался мне, хотя вопросы были. Их становилось все больше.
- Не дрейфь, брат. Человеком движет тайная страсть к миру иному. Вместе пойдем, что нам в телесной тесности? Я могу и один, да что-то без друзей скучно. Каюром буду тебе, чичероне по черному. Реальная представа с эскортом, а не гоп-скачок на дурнячка.
- Эй, экстремалы! Вы там живы еще? - подал голос пилот в свои микрофоны. - У меня тут лампочка горит. Что с дверями?
- Не отвлекайся на нас! - отозвался Каспар, хотя пилот его, скорее всего, не слышал. - Меж собой мы разберемся. Покуда эта твоя фанера до Парижу летит.
Между делом и трепом он вскрыл еще одну ампулу и наполнил ее содержимым тот же шприц.
- Я и себе - видал? Внутримышечно. Ради тебя радею... Что движет мной? Коварство? Иль любовь? Да сам не знаю... Я как тот истопник, который вместо того, чтобы подкинуть дров, сам в очаг бросился.... Этим ширевом, брат Торопецкий, открывается виза вниз. Туристическая, по аду - Вергилий, помнишь? И пойдем, и пойдем... Сквозь термы и тернии, сквозь жар обжигающий и шипы... Сбросив одежду и тени плотные, обнажившись от кож... Как тебе пыточка?
Он бросил шприц на пол, наступил на него, как бы показывая, что дело касается только нас двоих и никого третьего в нашем предприятии не предвидится.
