Меж тем Питер на Рождество подарил своему тринадцатилетнему Джеку духовое ружье, и сейчас Джек во дворе подстерегал мышь или крысу. Он устроился на старом драном диване, который его отец еще не оттащил на свалку. Как седой траппер с фронтира у своей хижины, он сидел, уперев приклад в бедро, а ствол направив в небо.
Питер высунул голову из выходящей во двор кухонной двери.
– Не верти этой чертовой штукой туда-сюда. Если зацепишь кого, знай: я тебе башку оторву, – предупредил Питер.
– Не бойся, пап, моих чертовых сестренок я не подстрелю.
– И не выражайся, ладно?
– Ладно.
– И не верти туда-сюда.
Питер снова скрылся в доме и продолжил собирать грязную посуду. Он прошел в столовую, где царил полный кавардак, и замер в растерянности, не зная, что делать с останками индейки, когда зазвонил телефон. Это был Делл.
– Как дела, пап? Я как раз собирался сам тебе звонить. Когда ребятня выстроится в очередь, чтобы поздравить с Рождеством, и все такое.
– Неважно, Пит. Лучше приезжай к нам.
– Что? Мы же как раз собирались выйти погулять.
– Все равно приезжай. Твоя сестра здесь.
– Что?
У Питера голова закружилась. Комната плыла перед глазами.
– Что ты несешь?
– Только что объявилась.
– Быть не может.
– Приезжай, Пит. Твоей матери плохо.
– Пап, что, черт возьми, происходит?
– Пожалуйста, сынок, приезжай.
Такого голоса он у отца никогда не слышал. Делл явно готов был расплакаться.
– Можешь ты мне просто сказать, что случилось?
– Ничего сказать не могу, потому что сам ничего не понимаю. Твоя мать упала в обморок. Сильно ударилась.
– Хорошо. Еду.
Питер положил трубку на тихо щелкнувший рычаг и рухнул на жесткий стул, стоявший у телефона. Он смотрел на еще не убранный после рождественского обеда стол. На валявшиеся среди грязной посуды драные хлопушки, пластмассовые игрушки и бумажные короны. Неожиданно он вспомнил, что все еще ходит с бумажной короной на голове. Снял ее и продолжал сидеть, держа ее между колен.
Наконец он встал и двинулся через гостиную, слегка покачиваясь на ходу. В гостиной на ковре, возле кривобокой елки, расположились три его дочери и под негромко работающий телевизор играли с куклами и кубиками лего. В камине уютно горел уголь, и две собаки-ищейки лежали на спине перед огнем, подняв лапы и скалясь в ухмылке собачьего удовольствия. Женевьева дремала на диване.
Пит вернулся на кухню и налил воды в электрический чайник. Он стоял, глядя, как чайник закипает, и тот вскипел куда быстрей, чем улеглась в голове услышанная новость. Он налил чашку Женевьеве, себе и задумчиво смотрел, как темнеет вода от чайного пакетика. Пулька из духового ружья, ударившая в стену снаружи, заставила его наконец очнуться.
Взяв чашки, он прошел в гостиную и опустился на колени перед диваном, затем наклонился к Женевьеве и разбудил ее поцелуем. Она, моргая, посмотрела на него. Щеки у нее раскраснелись.
– Ты мой дорогой! – сонно проговорила она, принимая чашку. – Кажется, я слышала, телефон звонил.
– Ты правильно слышала.
– Кто звонил?
– Отец.
– Они с нами все еще разговаривают?
– Да. Мне нужно съездить к ним.
– Поедешь? Что-то не так?
– Пфф, – выдохнул Питер. – Тара вернулась.
Женевьева секунду смотрела на Питера, словно не знала, кто такая Тара. Она никогда не видела Тару, но много слышала о ней. Потом насмешливо покачала головой, нахмурила брови.
– Да, – сказал Питер. – Правда вернулась.
– Кто такая Тара? – спросила Эмбер, их семилетняя дочь.
– Это невозможно, – сказала Женевьева. – Ты не находишь?
– Кто такая Тара? – спросила Зои, их старшая дочь.
– Мне надо ехать.
– Может, мы все поедем?
– Незачем ехать всем.
– Кто такая Тара, черт возьми? – снова спросила Эмбер.
– Сестра твоего отца.
– У папы есть сестра? Никогда не знала.
– Мы никогда о ней не говорим, – объяснил Питер.
– А почему мы о ней не говорим? – спросила Джози, их младшенькая. – Я говорю о своих сестричках. Все время.
– Мне пора, – вздохнул Питер. – Бензина в баке достаточно?
– Папа оставляет нас одних в Рождество? – недовольно спросила Эмбер.
Женевьева встала с дивана и сморщилась от боли, наступив босой ногой на пластмассовый кубик лего.
– Он ненадолго, – ответила она дочери, вышла за Питером в прихожую и ждала, пока он не обуется и не наденет куртку.
– Ненадолго?
– Да.
– Обнять меня не хочешь?
– Хочу. Нет, – сказал Питер. – Не сейчас.
В стену снаружи снова ударила пулька из духового ружья.
Чудо не имеет своей противоположности; оно возникает уже как двойственное в своей сути, состоящее одновременно из ужаса и восторга, очарования и отвращения, захватывая, заставляя дрожать от удовольствия и страха.
Питер ехал в Энсти через Брейкбек-лейн. Это был кружной путь. Но он подумал, что стоит заехать к Ричи Франклину и поделиться новостями, хотя знал, что не нужно бы этого делать. Не следует. Нельзя. Но это его не останавливало.
