Несколько слов насчет обстановки в семье как таковой, хотя пациентка двадцать лет не видела родителей. Брат пациентки выполнил роль отца, когда, заботясь о ее здоровье, привел ее ко мне. Также я имел возможность познакомиться с женой брата, дипломированным психологом. Я сказал ей, что мы имеем тут полное семейство Дарлинг, и Т. М. – одна из их детей, уведенных Питером Пэном. Ее это сравнение не очень позабавило, хотя она подтвердила мою правоту, следя за развитием этой истории и продвигая некоторые теории через своего любезного мужа, который поднял вопрос о «патологическом нарциссизме» – выражение, явно принадлежащее его жене. У этих людей действительно почти суеверное отношение к силе слова, как если бы, называя Румпельштильцхена по имени, они приобретали власть над ним. И вот так же им отчаянно хочется дать определение болезни. Это академический подход, и должен сказать, он не особо полезен.
Для рассказа Т. М. действительно характерна патологическая грандиозность, что является признаком расстройства личности по нарциссическому типу, однако другие два обычно наблюдаемых признака этого расстройства – потребность личности, чтобы ею восхищались, и недостаток эмпатии – отсутствуют. В каждом встречавшемся мне случае подобного расстройства пациент прилагал большие усилия, чтобы добиться моего расположения (и почему бы им не искать расположения того, кто, на первый взгляд, испытывает к ним живой интерес?), тогда как Т. М. совершенно не заботит, нравится она мне или нет. С другой стороны, она никогда не проявляет раздражения, скуки или рассеянности и ее готовность отвечать на вопросы выражает полную эмпатию к моим нуждам. Счастлив отвергнуть диагноз о наличии у нее нарциссизма или какой-либо разновидности расстройства личности по нарциссическому типу.
Однако я подозреваю у нее неспособность вести себя как взрослый человек. Подтверждением этому – природа отвращения Т. М. к сексуальности. Вопрос лишь в том, является это результатом травмы, повлекшей за собой амнезию, или хронического страха перед неодобрением семьи.
Больше всего озадачивает и затрудняет потенциальный диагноз загадка необычайно юного вида Т. М. Я сталкивался с примерами психосоциальной задержки роста, когда прекращается выделение соматотропного гормона, но физиогномика Т. М. никак этому не соответствует. В большинстве случаев психосоциальной задержки роста мы наблюдаем утолщение конечностей, тогда как внешний вид Т. М. приблизительно соответствует нервной анорексии.
Но только приблизительно. Думаю, ростом Т. М. такая, какой и должна быть к зрелым годам, и хотя ее хрупкая фигурка естественна для юной девушки, для женщины за тридцать такая хрупкость чрезмерна. Я немедленно стал искать признаки синдрома Рассела[41]: рубцы или вмятины на суставах пальцев, часто образующиеся от засовывания пальцев в горло, и не нашел таковых; ни лануго, или пушковых волос, на лице, ни утолщения щек. Она указала мне на регулярность месячных. Наконец, иные характерные признаки анорексии, такие как просторная одежда, призванная скрыть болезнь, или жалобы на холод в комнате (я у себя в кабинете поддерживаю температуру в девятнадцать градусов, на что часто жалуются даже не страдающие анорексией), тоже отсутствуют, и она не кажется ни грустной, ни вялой, ни подавленной.
Просто необыкновенно тоненькая для женщины ее лет. Я не исключаю нервную анорексию, но ничто из увиденного не позволяет мне поставить такой диагноз. Ее свежий, юный вид – настоящая загадка.
Не уверен, придумана ли рассказываемая Т. М. история – вымышленная история – заранее от начала и до конца, или же она неуловимо меняет ее по мере изложения. Нейролингвистический анализ позволяет предположить, что, рассказывая свою историю, она обращается к памяти (то есть к истории, которую уже излагала), но то, что при этом она смотрит перед собой отстраненным взглядом, всегда наводит меня на мысль, будто она оседлала фантазию.
Хотя я чувствую трещину в яйце. Т. М. больше не обращается к традициям английской литературы о фейри. Заведя нас тропинками традиции и старины в волшебную страну, теперь она творит для нее географию и эту географию извлекает не из колодца традиции. Она сочиняет ее из давящей тревоги собственной души, и вот здесь-то она и разоблачит себя.
Ее описание живого озера свидетельствует о сублимации сексуальности. Само озеро, конечно, является мощным символом подсознательного вообще говоря и в частности – состояния и жара ее смущенной души. Мы видим коммуну, испытывающую общий оргазм своего рода, совместную эякуляцию. Одновременное исполнение полового акта, от чего она еще пытается бежать, но в который оказывается втянутой коллективным участием и одобрением. Я считаю это указанием на ее глубинное желание воссоединиться с оставленными ею семьей и общиной.
