– Не за что. Рад оказать ответную услугу. Но должен сказать, все обстоит не слишком просто.
– Что это значит?
– Я бы предпочел сказать вам это не по телефону.
– Все в порядке, можете сказать сейчас. Это касается Тары?
– Сколько лет вашей сестре?
– Тридцать шесть.
– Так вы и говорили, я помню. Что ж, не будем ходить вокруг да около. Женщина, которую вы ко мне прислали, она не ваша сестра.
– Что?
– Питер, я сделал рентгеновские снимки и отправлю их на анализ, как обещал. Но говорю вам как другу: мне научный анализ не нужен. Я опытный дантист и повидал множество ртов. Даже после беглого осмотра могу сказать: той, кто приходила ко мне сегодня, не больше восемнадцати лет или около того.
– Не понимаю.
– Сожалею, что приходится вас огорчать. Я знаю, что говорю. Хотя она и очаровательна, Питер, но никак не может быть вашей сестрой.
Я сказала ему, мол, это все, чем вы тут занимаетесь? Трахаетесь да играете в воде? Других забот у вас нет?
Не важно, сколь оскорбительно звучали мои слова, он просто рассмеялся и подождал, пока я умолкну. Ни разу не прервав меня и не перебив.
– Мы много чем занимаемся…
– Например?
Он подумал минутку:
– Ну, во-первых, мы приостанавливаем время…
– Замечательно. Как вы это делаете по воскресеньям?
– Это очень легко. Нужно просто крутить время сразу назад и вперед.
– И только-то! Почему же ты не сказал, что это так элементарно?
Его лицо скривилось, улыбаясь одной стороной и хмурясь другой.
– А, понимаю: ты смеешься надо мной. Очень хорошо. И лицо невозмутимое. Мне это нравится. Нравится, когда ты смеешься надо мной. Мне это необходимо.
– Это ты смеешься надо мной.
– Нет, я серьезно. Этим мы и занимаемся. Останавливаем время и запускаем его снова. Примерно так. Ты ведь не хочешь остановить время совсем? Это означало бы жить в прошлом, верно? Не знать, что принесет будущее, и хорошее и плохое, – это же самое интересное в жизни, правда? И во всяком случае, прошлое становится прошлым постольку, поскольку создает настоящий момент, да? А настоящее существует здесь лишь постольку, поскольку создает будущее, понимаешь? Будущее, конечно, вовсе не здесь…
– Замолчи! Замолчи.
– Я серьезно. Ты же не хотела бы застыть во времени, как муха в янтаре, правда? Как бы здесь ни было медом намазано. Обратно. Всякий раз обратно. Так что необходимо крутить время сразу назад и вперед, правильно?
– И как ты это делаешь? Конкретно?
– Хочешь попробовать?
Я ничего не понимала из того, что он говорил, и посмотрела на него долгим внимательным взглядом. Но мне казалось – странное ощущение, – что это был взгляд, знающий: это уже было и повторится снова.
– Думаю, да.
Он поднялся:
– Я вернусь – жук моргнуть не успеет. А ты пока подумай, какой момент в жизни хотела бы пережить снова.
Я усиленно думала, это было нелегко. Ребенком я точно становиться не хотела и школьницей, конечно же, тоже – в каникулы было весело, но нет; бывали приятные моменты с Ричи, но с этим, казалось, теперь покончено. Тут, когда Йероу уже возвращался, держа что-то в руке, я вспомнила кое-что более недавнее:
– Момент, когда мы сидели на лошади. Вскоре после того, как мы встретились, и я села позади тебя, и…
– Помню.
– …и мы скакали по тому зеленому лугу. В какой-то момент ты заставил лошадь перепрыгнуть ручей.
– Помню. Мы были там вместе много раз.
– Мы взвились в воздух… В каком это смысле «много раз»? Миг, когда мы летели, прежде чем опуститься на другой берег. Воздух напоен ароматами трав. Я не знала, что меня ждет впереди. Хочу пережить это снова: тот миг…
– Ты вернешься в то мгновение.
Он раскрыл ладонь, и я увидела у него в руке одну-единственную кроваво-красную ягоду.
И это все повторилось.
Лошадь, взмывшая в воздух, не то чтобы застывшая, но и не движущаяся, буйная грива, плывущая, как морской анемон, по волнам, и длящийся прыжок; воздух, искрящийся, пахнущий озоном и озаряемый голубыми всполохами, как перед грозой, – миг, полный возможностей; и мы не застыли во времени, потому что я могла спрыгнуть с лошади и обежать вокруг нее, что я и сделала, и одновременно видела себя сидящей позади него, верхом на прекрасном животном, подавшись вперед вместе с лошадью, распластавшейся в гигантском прыжке, запах ее пота у меня в ноздрях, блеск ее потных боков, мои пальцы впились в его бедра, и оба мы на лошади, совершающей прыжок, движемся, но не так быстро, как я обегаю ее, потому что я могу летать, пикировать и взмывать вверх; и он рядом со мной, смеющийся и вместе с тем вместе с тем вместе с тем остающийся на лошади со мной, вцепившейся в него, это было безумие, и воздух дымился озоном, и ощущение, будто я разрываюсь, словно небо грозит разодраться.
– Нельзя так слишком долго, – вспомнились его слова.
