Писательница Римма Коваленко свыше десяти лет проработала корреспондентом «Пионерской правды». Поэтому и ее первые произведения «Ребята с нашего двора» и «Валька Саблин из 5«А» были написаны о детях.Позже вышел ее сборник рассказов «Свой человек, Зойка» и повесть «Пешком в мамино детство».В сборник рассказов «Как было — не будет» вошли произведения писательницы, уже публиковавшиеся на страницах журналов «Новый мир», «Октябрь», «Огонек», «Сибирские огни» и др.Р. Коваленко берет реальные, жизненные ситуации, показывает обычные судьбы людей, живущих рядом с нами. Ее героини — женщины с разными судьбами, разными характерами, и молодые, и старые. Молодость — прекрасное время, у нее все впереди, но не менее прекрасны и зрелые годы. Важно, каков он, человек, к какому итогу пришел, прожив большую жизнь, — вот основная мысль, объединяющая все произведения Р. Коваленко.
Писательница Римма Коваленко свыше десяти лет проработала корреспондентом «Пионерской правды». Поэтому и ее первые произведения «Ребята с нашего двора» и «Валька Саблин из 5«А» были написаны о детях.
Позже вышел ее сборник рассказов «Свой человек, Зойка» и повесть «Пешком в мамино детство».
В сборник рассказов «Как было — не будет» вошли произведения писательницы, уже публиковавшиеся на страницах журналов «Новый мир», «Октябрь», «Огонек», «Сибирские огни» и др.
Р. Коваленко берет реальные, жизненные ситуации, показывает обычные судьбы людей, живущих рядом с нами. Ее героини — женщины с разными судьбами, разными характерами, и молодые, и старые. Молодость — прекрасное время, у нее все впереди, но не менее прекрасны и зрелые годы. Важно, каков он, человек, к какому итогу пришел, прожив большую жизнь, — вот основная мысль, объединяющая все произведения Р. Коваленко.
Мать долго была молодая. Через десять лет после войны, когда ее сверстницы на моих глазах стали старухами, мать все еще была молодой. Закручивала на затылке тугую косу, надевала по воскресеньям голубое платье с белыми пуговицами, туфли-лодочки и выходила на улицу. Подходила к соседкам, присаживалась на лавочку, слушала льстивые слова, в которых, как во всякой лести, было много неправды. «Ты, Ольга, женщина первый сорт. Тебе бы только девку свою с рук спихнуть. Сколько ж это ей еще учиться? Ты, Ольга, пара большому начальнику. Вспомнишь наши слова, придет час — вспомнишь».
Мать вечером говорила:
— Эти бабы — темный лес. Посидишь с ними и устанешь хуже чем от работы. Замуж все меня выдают. Говорить не о чем, вот и толкут слова, как воду в ступе.
— А ты бы пошла еще замуж?
Мать прищуривала глаза, взгляд становился подозрительным, вздыхала, обдумывала вопрос — взгляд тонул в воспоминаниях.
— Я уже была. Набивалась.
Была она родом из деревни, из крепкого деревенского двора, который сожгли при отступлении белополяки. Дед с бабкой и тремя дочерьми переселились к родне, жили в бревенчатой, стоявшей посреди огорода, бане. Печь из камней топилась по-черному, спали на высоких лавках, с которых их сгоняли в субботние дни, — приходила родня с ведрами и березовыми вениками, таскали воду, выплескивали ее на раскаленные печные камни, парились на лавках.
При таком жилье, без приданого, старшая дочь Ольга невестой себя не считала. Да и женихов в деревне не было. Вдовец с четырьмя ртами и пастух Готька, без возраста и всякого понятий малый, в счет не шли. Засватал мать проезжий человек из города. Выступал перед крестьянами на митинге, агитировал за новую жизнь. Синеглазый, в вельветовом пиджаке, на ремне кобура с наганом. Вроде бы мать к нему подошла после митинга и сказала: «Ты тут отбрехал себе и дальше поехал, а где ж это общее будет, когда у одного дом под железом, а у другого на чужом огороде чужая баня». А отец вроде бы взял тремя пальцами ее за подбородок и ответил: «Ишь ты какая». Так это было или не так, но факт, что утром следующего дня увез приезжий человек мою мать в своей таратайке в город Рогачев. Мать прожила с ним четыре года. И три первых года моей жизни был у меня родной отец.
Отец умер внезапно. Приехал из района, поел, разделся и лег спать. Мать обиделась. Вернувшись, он обычно рассказывал ей о том, где бывал, подходил к моей кровати, расспрашивал, как я тут без него жила.
Он уснул тихо и спал, как всегда, без сапа и храпа, спал, по выражению моей матери, «как ангел». Она же, словно почувствовав, что завтра в дом нагрянут нежданные гости, вдруг принялась мыть полы, вытирать мокрой тряпкой листья фикусов. Потом постелила себе на сундуке и легла.
Отец умер, не проснувшись. Мать завернула меня в одеяло и побежала на другой конец города, к нему на работу.
— Убили, — сказала она дежурному, — убили Мишу. Несколько месяцев шло расследование. В медицинской справке, которая до сих пор хранится у матери, написано, что смерть наступила «в результате разрыва сердца». Много лет спустя в одном из разговоров кто-то ей сказал:
«Разрыв сердца? Такой и болезни нет. Может быть, инфаркт?» Мать глянула на меня сокрушенно, потом дома достала из старого ридикюля справку и сказала: «Я тогда еще знала: убили его. Такой и болезни нет».
Я помню, как мы уезжали из города. Помню, хоть помнить бы не должна. Мне было без одного месяца три года. Шел дождь. Узлы на подводе покрыли клеенкой со стола. Меня сунули под эту клеенку. Я сидела на покатом узле, клеенка над головой коробилась. Мать шла рядом и вытирала мне мокрой ладонью лицо.
Я мало запомнила из той жизни. И совсем не запомнила отца. Он оставил мне свою фамилию и дал имя, которое я потом сменила в эвакуации, в сибирском городе Томске. Он назвал меня Рэмой. Рэма — четыре начальные буквы неизвестного мне революционного лозунга. Мать расшифровывала так: революция, экономия, международное абъединение. Уже в первом классе я поняла: что-то здесь не так, и ежилась, и страдала, когда она кому-нибудь при мне объясняла мое необычное имя.
