Я не смогла бы выразить это словами, только смайликами: красная роза, смайлик с глазами-сердечками, красное сердечко, голубое сердечко, розовое сердечко, сердечко с бантиком, пульсирующее сердечко, искрящееся сердечко, салют. И еще: солнце, луна, звезды.
Он протянул руку назад, к вазе с розами, и вытащил – слава богу! – красную.
Я приложила его свободную ладонь к своему животу, запечатлевая тепло его кожи. Это было так приятно – человеческий контакт, так хорошо, что мне уже не казалось дешевой сделкой отдать свой телефон, свою семью, свою работу и свое время за встречу с этим красивым мужчиной.
– Ты сводишь этих бабочек с ума, – произнесла я, и перед моим мысленным взором запорхали целые строчки смайликов-бабочек.
Он в ответ такой:
– Я знаю, что ты имеешь в виду. – Сунул розу мне за ухо, потом приложил мою ладонь к своему животу. Его пресс был точно как стальная пластина. Я чувствовала, как он дышит. Я чувствовала, что он чувствует, как я дышу. И я спросила:
– Ты веришь в любовь с первого взгляда?
Он прошептал:
– Не нужно в самом начале портить финал.
Вокруг было очень тихо, так тихо, что мне казалось, что вокруг типа как никого нет, и это было странно, это заставило меня осознать, как много на самом деле народу вокруг, и они смотрят на нас, как тот оператор, стоящий среди кустов, плюс огромная камера, нацеленная на наши лица, плюс все те девушки в особняке, чьи лица приклеились к окнам… Хана слушала нас издалека, стоя возле фургона, полного девушек с завязанными глазами, которым предстояло пройти по этой дорожке после меня, но я думала, что вряд ли они почувствуют бабочек в животе или, по крайней мере, почувствуют их не так, как я.
На секунду я подумала, как мило мы смотримся, смеясь и прижимая руки к животам друг друга, и как это круто будет смотреться по телику. Я чувствовала так, как будто зрители уже на моей стороне, болеют за меня, смотрят, как моя любовная история разворачивается с самого начала…
Голова Бернис клонится все ниже и ниже, пока она вдруг не вскидывает ее. Озирается по сторонам точно в испуге.
– Я не сплю, – говорит она.
– Как ты относишься к тому, что Бернис уснула посреди твоего рассказа? – спрашивает Уилл.
– И это я затеваю ссоры? – бормочет Руби.
– Извини, – говорит Бернис. – У меня сейчас сложная жизненная ситуация.
– Честно говоря, – отвечает Эшли, потом смотрит на Уилла и с улыбкой поправляет себя: – Говоря
В первое утро была побудка. Типа как буквально. Голос сверху заорал:
– ПОРА ВСТАВАТЬ!
Это наш коуч, Энтони, кричал через динамики.
В голове у меня стучало. Рулонные шторы на окнах брякнули и поднялись, в комнату хлынул утренний свет. Вряд ли мы проспали дольше нескольких часов.
Комната была совсем не похожа на комнату в особняке – не то чтобы я часто бывала в особняках. Она была заставлена дешевыми металлическими двухъярусными кроватями, как в летнем лагере или в сиротском приюте. Со всех коек свешивались конечности, болтались ступни, обутые в туфли на высоких каблуках; за одну лодыжку зацепилась лямка шелкового красного платья, и теперь платье колыхалось, словно странное красное привидение, парящее в воздухе. Чемоданы извергали платья по всему деревянному полу, к дверям тянулся след из гигиенических принадлежностей.
Посреди всего этого беспорядка в панике ползала Эшли И; золотой крестик, висящий у нее на шее, покачивался у самого пола, пока она рылась в вещах. Она все еще была в атласном синем платье; тушь размазалась вокруг ее глаз, словно пятна на морде енота.
– Какой цвет я получила? – повторяла она. Даже с размазанным макияжем Эшли И напоминала пупса Кьюпи[21]: невинная, полная энтузиазма и совершенно невыносимая. Она была худая, с розовыми щеками, с носом-кнопкой и ротиком совершенно правильного размера, в форме сердечка. Она была девственницей из-за своего христианства или типа того, и, если хотите знать мое мнение, это по меньшей мере так же плохо, как быть шлюхой.
Звонил ли мой телефон? Был ли это звонок от Брэндона? Я стала нашаривать телефон: вокруг подушки, под подушкой, между матрасом и рамой кровати. Но, ясное дело, у меня больше не было телефона. Вместо этого я нашла свою розу. Она была практически обезглавлена и лишилась почти всех лепестков. «Смайлик – разбитое-сердце, – подумала я. – Смайлик-роза». У меня было слишком сильное похмелье, чтобы думать словами. Я чувствовала себя канализационной трубой или чем-то типа того. Как смайлик-какашка, но даже без этих милых глазок, то есть просто как дерьмо. Почему-то кончики пальцев у меня были ярко-розовыми.
С кровати напротив моей свесилась чья-то голова – Пейтон. Ее каштановые волосы были стянуты на макушке в маленький узел, который яростно подпрыгивал, словно злясь из-за нее. Она спросила:
– Динамики? Какого хрена? Это что, Северная Корея? «Тысяча девятьсот восемьдесят четыре»? Долбаный Стэнфордский тюремный эксперимент[22]?
