Kak_chitat_Platona_Professorskaya полностью

Обе попытки отделаться от аристотелевских свидетельств о «неписаном учении» Платона обречены на неудачу. Невозможно ни доказать, что эти свидетельства представляют собой образцы чистой интерпретации⁹² (напротив, здесь, как, впрочем, и везде, Аристотель проводит очень ясное различие между тем, что говорили его противники, и тем, что на его взгляд, следует из их допущений⁹³), ни принять хронологическое ограничение учения о принципах поздними годами Платона. Не только воспитание философов-царей в «Государстве», имеет своей кульминацией диалектическое постижение идеи блага в качестве адхт) всего (504а и след., 532е и след., 540а); уже относительно ранние диалоги «Хармид» и «Лисид» обнаруживают мысль о восхождении, которое не должно прерываться прежде достижения первейшего в своём роде, некоего адхф постижение сути дружбы (фьЛш) требует возвращения к некоему «первичному дружественному» (7igd)xov фСЛсл/, Лисид 219cd); желание узнать о благоразумии приводит к тому, что на горизонте появляется рассмотрение «науки о благом и дурном» (Хармид 174Ьс)⁹⁴. Именно в этом разговоре о благоразумии в «Хармиде» и встречаются — как было кратко упомянуто выше на с. 58 — понятия «лекарство» (фсфракол/, формакон) и «заговор» (£7тср6ц, эподэ) в том их прозрачном метафорическом значение которое поможет нам понять отношение Платона к письменному рассмотрению принципов (aQX^a0^: Сократ утверждает, что у него имеется лекарство для излечения болезни юного Харми-да; тем не менее, лекарство не попадает в руки Хармида, поскольку действует оно только в сочетании с заговором, а без него бесполезно (155е 8), а также по той причине, что Сократ поклялся фригийскому жрецу, передавшему ему заговор и лекарство, ни при каких условиях не поддаваться на уговоры и не отдавать лекарство, не заговорив прежде душу получателя (157Ь 1-с 6).

Наличие за «лекарственной» метафорикой указания на правильный способ передачи философского знания не подлежит никакому сомнению⁹⁵⁹⁶. Платон даёт понять, что, будучи диалектиком, «Сократ» располагает познаниями, которые вполне можно сообщить и прямо, но которые он в данный момент не сообщает совершенно намеренно, осознавая, что покуда Хармид не получил подобающей подготовки (в форме пропедевтических «заговоров») для понимания этого «средства»¹¹, оно не принесёт ему никакой пользы. Итак, фсфракол/ означает здесь центральные положения диалектической науки о благом и дурном, которые сами по себе вполне изъясни-мы — речь здесь никоим образом не идёт о невыразимом в философии, — а значит, могут быть изъяснены и распространены также и в письменном виде. В дальнейшей передаче «средства» Сократу препятствует только «клятва», которую он принёс своему фракийскому учителю — стало быть, у диалектика имеется обязательство, которое он считает равносильным религиозному обету: передавать «более ценные предметы», которыми он располагает, только в том случае, если налицо имеются когнитивные и этические условия для их адекватного восприятия. А письменное сочинение, как мы знаем, никоим образом не может обеспечить этих условий.

Мысль, которую ранний диалог «Хармид» сообщает метафорически, поздний «Тимей» высказывает буквально: именно о принципах нельзя сообщить всем. Мифологическая фигура «демиурга» в рамках космологии «Тимея» несомненно служит обозначением принципа миропорядка. Этого изготовителя и отца космоса, по словам Платона, трудно найти, но, найдя его, сообщить о нём всем, — невозможно (Тимей 28с 3-5). Согласно другому отрывку, те «ещё более высокие принципы» (ai Ъ' ётг TOUTCuv aQxact ava)6ev), что известны (только) богу, а среди людей — тому, кто дружен с богом (53d 6-7), именно в силу такого их статуса и должны быть оставлены за пределами текущего изложения.

Это замечание появляется в «Тимее» вслед за тем, как элементами или «принципами» чувственно-воспри-нимаемых тел объявляются элементарные треугольники (53cd). О каких из принципов ещё допустимо сообщать «всем» (т. е. письменно), а для каких это уже не является уместным, — указать, сообразуясь с неким общим правилом, нам, как читателям диалогов, не представляется возможным. Взятый нами пример даёт небольшое представление о том, как чувственный мир возводится Платоном к своим умопостигаемым принципам; граница сообщаемого проводится здесь сразу после того, как возведение совершает свой первый шаг, ведущий в предметную область геометрии (о том, что «ещё более высокими принципами», нежели элементарные треугольники, являются числа, мы можем с уверенностью утверждать благодаря Аристотелю⁹⁷). Считал ли сам Платон эту границу раз и навсегда определённой, мы сказать не можем — но всё-таки более вероятно, что вопрос о том, сколько «посевного зерна» посеять в «садике Адониса», он всякий раз решал на своё усмотрение, и «предел» для каждого конкретного диалога ставил в процессе его написания. Уже Плутарх отметил, что в старости Платон склонялся скорее к тому, чтобы называть подразумеваемые им принципы не скрывая (Об