Среди наших женщин началось какое-то беспокойство: некоторые из них были на фронте, другие отправлялись в эвакуацию из разбомбленных городов – они узнали этот звук. Я тоже узнал его, он был похож на тот, который мы слышали с Володей ночью, когда вышли посмотреть на бомбежку. Сейчас он был намного громче и злее. Звук усиливался и приближался к нам со стороны заходящего солнца. Сначала показалось несколько черных точек, которые какой-то волнистой линией приближались к нам. Я, не отрываясь, смотрел на эти точки, как они, постепенно увеличиваясь, превращались в подобие птиц, гул заполонил все вокруг, он сильно отдавался в голове, заложил уши, и кроме этого страшного рева я ничего не слышал. Потом послышались разрывы. Где-то сбоку и впереди нас прозвучал еще ряд взрывов, которые мы увидели; над станцией выросло несколько столбов: внизу пламя, а наверху страшный черный дым. Очень прямые, они как-то странно поднимались кверху. И только вверху дым бесился, рвался хлопьями в разные стороны. Эти взрывы-столбы шли от станции в нашу сторону четко по прямой линии. Вот ближе, ближе, еще один взрыв и еще один где-то сбоку, недалеко от нас.
Самолеты шли на большой высоте. Когда были над нами, они рассыпались веером в разные стороны, и рев моторов стал удаляться. Возле нашего вагона слышны были крики, визги, детский плач, все куда-то бегали, перемещались с места на место, кто-то прятался под вагоном, другие – под деревьями.
Когда шум удалявшихся самолетов стал затихать, мы увидели, что со станции в нашу сторону движется вагон, толкаемый паровозом. Он мчался все быстрее и быстрее, вот он уже близко. Всем показалось, что он сейчас врежется в нас, но паровоз, отчаянно свистя, со скрежетом и визгом стал замедлять ход, но все-таки довольно сильно стукнулся в наш вагон. Громко лязгнули буфера, наш вагон от удара сдвинулся со своего места, с паровоза спрыгнул комендант поезда с криком: «Все в вагон!». Быстренько собрав разбежавшихся пассажиров и прокричав еще раз «Быстро все в вагон!», комендант схватил меня за шиворот, втолкнул в распахнутую дверь теплушки, и наш поезд с двумя вагонами и паровозом сзади стал быстро набирать ход, удаляясь от станции. Поезд наш помчался с бешеной скоростью, так быстро мы еще никогда не ездили. На передней площадке нашего вагона оказался человек с рупором и фонарем, он что-то кричал другому человеку в нашем вагоне, а тот в окошко подавал какие-то сигналы машинисту.
Мы отъехали от станции уже на приличное расстояние, когда сквозь стук колес и дребезжание вагонов услышали отдаленное гудение идущих самолетов и новые взрывы где-то вдалеке. Потом мы услышали звук самолета над нами и рядом с поездом несколько взрывов.
Поезд наш временами резко сбавлял скорость и двигался очень медленно, потом опять рывок и бешеная гонка и так несколько раз; иногда над нами с ревом проносился самолет, где-то были слышны разрывы.
Мы все сидели в темном запертом вагоне и вслушивались в эти звуки. Потом вдруг стало тихо: ни разрывов, ни воя самолетов, только мягко постукивали колеса. Человек на передней платформе нашего поезда что-то отчаянно кричит в рупор. Поезд наш замедляет ход, колеса стучат все медленнее и тише, вот легкий толчок и поезд останавливается.
Все сидят, как завороженные, напряженно прислушиваются, слышен только плач и крик детей. Снаружи раздаются голоса, какие-то стуки, скрежет железа. Открывается дверь, и при мягком свете летних сумерек мы видим вокруг тот немыслимый беспорядок и свалку, которые образовались в вагоне при нашем поспешном бегстве. Комендант вручил дежурной фонарь «летучая мышь», велел устраиваться на ночлег – все заботы оставить до завтра.
Летнее утро – раннее: я проснулся от громких разговоров, хруста какого-то железа. Я вышел из вагона, стал озираться – мы находились в лесу. После грохота и ужаса вчерашнего дня тишина была такая ласковая, нарушаемая негромким птичьим щебетом.
Где-то впереди паровоза копошилась группа людей, оттуда изредка слышались команды и звуки работ, которые и разбудили меня.
