Про одежду я и вовсе молчу. Кто во что горазд, честное слово. Лишь бы проявить индивидуальность, выказать творчествость. Например, видел на улице тёлку с ведром на голове. А ещё мужика, прыгающего на работу в мешке. Повсюду самобытность, мать её! Здания, машины, интерьеры, лавки, детские площадки ей подвергнуты. В свободное время все пишут стихи, картины, музыку. Конечно, постят эту херь в соцсетях. Лайкают друг друга, хвалят, поют дифирамбы. То прыщи, то живопись, то стихи в ленте вылезут. Прочтёшь и думаешь — лучше б ты говно запостил, чувак. Тяжко, короче. Никак я в эту движуху не вписываюсь. Хоть заново помирай. Приёмная семейка тоже хороша. Бездетная пара. Я у них вроде дитяти. По хате ходят голые, потому что тело — это прекрасно! Кто ж спорит-то. Только у Геннадия грудь четвёртого размера, а у меня бабы с 2029 года не было. А ещё они у меня водку отбирают. Приходится в сливном бачке хранить, пить в пошлых декорациях. А Лариса? Мужик, называется. Ни турника дома, ни гантелей, ни груши боксёрской. Типа — нет насилию и всё такое. СКУКОТА! Иногда я даже думаю — надо бы отмудохать Геннадия и выебать Ларису. То есть наоборот. Видите, что со мной этот мир делает? А недавно Гена и Лара к моему имени приебались. Дескать, какой же ты Артём, если ты — Анна? А я им — вы, суки, меня ещё не опустили, чтобы Анной называть! А им похуй. Упорно называют Анной. «Анна, иди кушать!» Или: «Анюта, ты опять напился?» Короче, до того мы с ними расхуесосились, что они меня к адапхологу повезли. Обеспокоились, гниды, моим нежеланием жить свободной самобытной жизнью.
Адапхолог, значит. Ромбовидная дверь, обитая искусственным мехом. Стремянка, инкрустированная стразами. Лара, сучонок, в спину подталкивает. Иди, типа, не менжуйся. Делать нечего — поднялся. Комнатка. Пустая. В центре лежит мужик в белом халате. Доктор хренов.
Я: Здрасьте.
Доктор: Здравствуй. Надевай халат и ложись рядом.
Я: Где халат-то?
Доктор: Халата нет.
Я: И как тогда?
Доктор: А ты его вообрази.
Я: Ладно.
Вообразил, надел, лёг. На потолке — экран.
Я: Кино будем смотреть?
Доктор: Воображать.
Я: Как это?
Доктор: Вообрази фильм и расскажи мне про него.
В комнатке едва слышно заиграла классическая музыка.
Доктор: Если хочешь, можешь взять меня за руку.
Я: Зачем это?
Доктор: Ни за чем. Просто если ты хочешь.
Я: Спасибочки, не хочу.
Доктор: А чего ты хочешь?
Я: Водки и Геннадию присунуть.
Доктор: Ты предлагал ей секс?
Я: Нет, конечно. Геннадий ведь замужем.
Доктор: Ну и что?
Я: Как — что? Измена — это не по-людски.
Доктор: Почему?
Я: Потому что это предательство и блядство.
Доктор: Предательство и блядство — молчать о своих желаниях, подавлять их, тиранить собственную личность. Вдруг Геннадий тоже хочет секса с тобой? Ты думал об этом?
Я: Если Геннадий хочет изменять мужу, значит, она блядь. А бляди меня не сильно интересуют. Вообще — чё ты ко мне приебался? Зачем я здесь?
Доктор: Не заводись… Анна.
Я: Ну всё, сука. Держись!
Я бросился на доктора. Хотел его мальца поддушить, чтобы не хамил. Но лепила оказался голограммой. Вдруг перед глазами всё поплыло, и я отрубился. Не знаю, сколько времени прошло, но очнулся я в лесу. Точнее, в коттеджном посёлке. Меня тёлка какая-то по щекам лупила.
Я: Где я? Ты кто?
Тёлка: Не мороси. Ты дома.
Я: Как это?
Тёлка: А вот так. Тоже не прижился, да?
Я: Чего?
Тёлка: Ты в заповеднике для воскрешённых. Тут живут те, кто не смог приспособится к большому миру.
Я поднялся на ноги. Огляделся. Вдохнул полной грудью вкусный сосновый воздух.
Я: И чем вы тут занимаетесь?
Тёлка: Пьём, трахаемся, в баню ходим. Сегодня кино будем смотреть.
Я: Чё за кинчик?
Тёлка: С Микки Рурком. Раритет. «Пуля», называется.
Я: Под анашу?
Тёлка: А ты сечёшь фишку.
Я: Веди тогда. Проводи экскурсию.
Тёлка: Пошли, красвчик.
Я: Тебя хоть как зовут-то?
Тёлка: Марина.
Я: Ну, ништяк, Марина. Я — Анна. Тьфу, блядь! Артём.
Помолчали.
Я: А что это там за забор?
Марина: Мы тут заперты. Изолированы типа.
Я: Вроде лагеря?
Марина: Ага. Архипелаг хуяк.
Я: Да пошли они все!
Марина: Я так же считаю.
Я: Пойдёшь со мной на свидание?
Марина
Колючая проволока игриво поблёскивала на солнце. В воздухе пахло шашлыком. Я взял Марину за руку, и мы вошли в посёлок.
2029 год. Пермь. Июль. Суббота. Я валяюсь на диване — страдаю похмельем. Рядом лежит Сусанна. Её остренькие груди уставились в потолок. Пухлые губы измазаны красной помадой. Рот широко открыт. «Член, что ли, в него засунуть?» — подумал я бредово, но вдруг заметил на столе презерватив. На лбу выступила испарина. Я тут же вскочил, схватил резинку и бросился к тайнику. Схрон у меня надёжный, под паркетом. Там и самогонный аппарат, и книги, и пластинки виниловые, и даже три пакета ганджубаса. За них сразу лоб зелёнкой намажут. Если найдут, конечно. Вообще, как я мог забыть презерватив на столе? Пять лет общего режима в случае обыска. Не шутки.
Пока с тайником возился, Сусанна проснулась. В коридор вышла. Голенькая, лёгкая. С идеей.
— Поехали на речку?
— На какую?
— На Мулянку давай.
— А почему не на Каму?
