Автобиографическая повесть Веры Инбер о детских годах. Издание 1954 года.
Когда я была маленькая, я никогда не гуляла в лесу, грибы видела только сушёные, на нитке, бруснику — только в виде варенья, в банке, ландыши — на картинке. Кукушку слышала только деревянную: она жила у нас в домике, в столовых часах, и куковала время.
«Зато у южного ребёнка есть много такого, чего нет на севере, — говорила мама. — Здесь у нас другие радости».
Нашей главной радостью было море. И хотя наше море называется «Чёрное», но чернеет оно только осенью и зимой, в бурные, ветреные дни. А весной и летом Чёрное море — синее, голубое, зелёное, а иногда, на закате, золотое.
Самым лучшим местом для прогулок был в нашем городе Приморский бульвар, где росли прекрасные южные деревья платаны.
В начале бульвара стоял бронзовый памятник Пушкину. Листья платанов шелестели над самой его головой. Ласточки, пролетая, задевали Александра Сергеевича своими лёгкими крыльями, а иногда садились к нему на плечо. Оттуда, сверху, далеко было видно море и корабли, идущие к нам в порт.
Корабли приходили усталые от далёких плаваний, задымлённые, обветренные. Широкая труба хрипло дышала. Краска на бортах облупилась и потускнела. Ракушки и водоросли облепляли снаружи днище корабля.
Ещё бы! Ведь ему приходилось иметь дело с волнами, бурями, ураганами.
В нашем порту корабли приводили себя в порядок: их чистили, мыли, ремонтировали, покрывали свежей краской.
Уходя снова в море, корабли выглядели отлично. И ласточки, сидя на плече Пушкина, провожали их глазами до самого горизонта.
Дима и я, мы очень любили гулять с папой на этом бульваре, откуда так хорошо было видно всё, что делается внизу, в порту.
Дима собирался стать моряком и совершить кругосветное путешествие на парусном судне.
— На пароходе каждый умеет плавать, — объяснял Дима, — а вот на паруснике… ого-го!
— Почему «ого-го»? — допытывалась я.
— Потому что обращаться с парусами не так-то просто: матросы должны быть опытные, умелые. Да и порядки на паруснике тоже совсем особые. Каждые полчаса там бьют склянки.
— Ну, Дима, — воскликнула я, — это и мы можем попробовать! И совсем не надо ждать полчаса от склянки до склянки.
Уже потом папа нам объяснил, что склянками назывались на старинных парусных судах морские песочные часы. Песок сыпался из одного стеклянного пузырька в другой, на это уходило полчаса. Когда пузырёк опорожнялся, раздавался удар судового колокола.
А Дима этого не знал. Он был не совсем ещё опытный моряк.
Дима — это мой двоюродный брат. Родных братьев и сестёр у меня не было.
Я была рыжеватая, кудрявая, на вздёрнутом носу — мелкие веснушки. Говорила быстро, захлёбываясь. Дима — беленький, гладенький, с большими голубыми глазами, очень тихий на вид, а на самом деле вовсе не такой.
Зимой мы жили в городе, а на лето уезжали к бабушке в деревню. Ехать туда надо было пароходом. И хотя пароход — не парусник, но не только я, а и Дима всегда радовался этой поездке.
Вот приезжаем мы под вечер в порт, на пристань. Мама, Дима и я — на одной извозчичьей пролётке, папа с вещами — на другой. Папа с нами не едет, он только провожает нас.
В порту у нас разбегаются глаза. Сколько кораблей! Море тихое, и все они отражаются в гладкой воде, словно стоят на громадном зеркале.
— Здесь где-то должна быть канонерка, военное судно, — говорит Дима.
Канонерка? Интересно взглянуть на неё. Не она ли это вон там, на якоре, высокая, с помидорно-красными бортами? На одном из них написано её имя: «Ксения».
Мы с Димой не отрываясь глядим на канонерку «Ксению» и ждём, не раздастся ли на ней пушечный выстрел. Но вместо этого слышим крик петуха.
— Что вы, дети! — смеётся папа. — Какая же это канонерка? Это грузовой пароход. Сейчас он нагружен курами. А канонерка — вот. — И папа показывает нам узкое серое, малозаметное судёнышко, плоско сидящее в воде.
А Дима этого не знал. Нет, далеко ему ещё до настоящего моряка. Однако пора на пароход. Мы поднимаемся туда по сходням. Папа остаётся на пристани.
— Заткни уши и открой рот, — советует мне Дима. — Сейчас пароход даст прощальный гудок. Нужно принять меры, чтобы не оглохнуть.
И правда, пароход загудел так, как это умеют делать только пароходы, У поездов гудок совсем другой, потише.
Мы медленно отплываем. Папа машет нам с берега носовым платком.
Стоя на палубе, мы смотрим, как всё дальше от нас уходит город. Как вдали зажигаются в нём вечерние огоньки. Скоро зажжётся среди них и папина керосиновая лампа на его письменном столе. А мы в это время будем уже в открытом море.
Нас ведут в каюту. Она с круглым окошком, с узким клеёнчатым диваном и умывальником в углу. Под окошком — две койки, одна над другой. Меня с Димой мама укладывает внизу, головами врозь, а сама ложится на верхней койке. Ночью я просыпаюсь…
В полуоткрытое окошко веет ветерок, раздувая шерстяную занавеску; журчит вода. Пых-пых-пых — негромко пыхтят корабельные машины.
Я смотрю вверх: мама на месте? На месте. Про Диму и говорить нечего. И я снова засыпаю.
