И начались тяжёлые актёрские будни. Между репетициями и спектаклями я успевала сбегать на радио и записать с десяток рекламных роликов, пробежаться по подиуму в Доме моделей, провести утренник в детском саду. Потом добралась до местного телевидения и подвизалась вести там программу о кино. Жить можно, только вот радости и удовлетворения всё это не приносило. Молодому актёру, полному сил и амбиций, больше всего на свете хочется быть на сцене, жить там и творить! А в моём академическом театре можно только чихать от пыли.
Но тут я прослышала, что в городе есть новый молодёжный театр с оригинальным названием «У водокачки» – скромненько и исключительно по месту дислокации. Правда, в репертуаре всего один спектакль, «Панночка» по пьесе Нины Садур. Но те, кто видел, уверяли – гениально. И я отправилась туда.
– А не нужны ли вам молодые, красивые и очень талантливые актрисы? – самоуверенно заявила я молодому очкастому режиссёру.
– Прямо очень талантливые? – блеснул на меня этот Гений из-под окуляров прозрачными водянистыми глазками. – А в гробу лежать не побоитесь?
Я сказала, что сейчас играю Джульетту и репетирую Офелию, так что домовиной больше, домовиной меньше. Гений удовлетворённо захихикал и стал потирать ручки.
– Это провидение, тьма с нами! Вот именно сейчас, именно такая нам и нужна!
После этого быстренько объяснил: актриса, игравшая Панночку, сейчас в больничке, нервишки лечит. А молодой театр живёт на самоокупаемости, вводиться на роль нужно срочно. Пьесу читать и текст учить – уже сейчас, а вечером быть у него на квартире и смотреть на видеокассете запись спектакля, чтобы запомнить мизансцены.
Вечером я стояла на пороге квартиры Гения, а они с женой срочно собирали вещи, чтобы переночевать у родителей. Видеомагнитофон был включён, бутерброды и чай на стол поставлены, диван для ночёвки разложен.
– Смотри всю ночь, – приказал Гений. – Устанешь – спать ложись, но утром опять смотри! Мы днём придём.
Спектакль и правда был удивительный. Хома – высокий, худощавый и нервный, эдакий молодой Тараторкин. Казаки – колоритные и искренние. Баба Хвеська, у которой намечалась любовь с Хомой, в сермяжной простоте своей была нежная и трогательная. Панночка – как и полагается, чернобровая красавица со смоляной косой. А как они играли, фантастика! С полной самоотдачей и отречением. И сладко было на это смотреть, и страшно. Когда Панночка стала раскачиваться в гробу, мне захотелось включить в тёмной квартире свет, но не получилось. Сначала не поняла почему, а потом дошло: Гений везде лампочки вывернул.
После третьего просмотра спектакля со мной стало происходить что-то странное. Почувствовала: не одна я в помещении. Открыла холодильник, вот там свет был, нашла бутылку водки, чуток глотнула – отпустило. Но тут заметила одну странность в актрисе-Панночке. Вроде бы у неё четырёх передних зубов нет. Точно нет! Или гримом замазала? Так и не поняла.
Уснула я прямо перед телевизором, пришедшие Гений с женой меня разбудили.
А поздним вечером следующего дня отправилась на репетицию в театр «У водокачки». В здании было пусто, свет выключен, только в гримёрке мигала сиротливая лампочка.
– Текст читай! – приказал Гений.
Я послушно открыла распечатку и начала. Если кто-то не в курсе, что представляет собой пьеса, расскажу. Две первые картины написаны строго по гоголевскому «Вию», плюс ещё вставки из других его произведений. Но вот последнюю картину знаменитый драматург сама придумала, и непонятно, что при этом жевала – мухоморы или бледные поганки. На словах: «Бог злой, демон злой, демон пустыни, демон горы… Демон, овладевающий человеком, Гигим, причиняющий зло, происходящий от злого демона, клянись небом, клянись землёю!» – в пустом помещении начали звенеть стекла, выть канализация, и скрипеть закрытые двери.
– Правильно всё делаешь, – похвалил Гений. – Слышишь, он пришёл!
Сейчас, будучи пожилой и богобоязненной дамой, я бы эти слова к ночи и произносить не стала. Но тогда мне было двадцать с небольшим, я не верила ни в Бога, ни в чёрта, жаждала только славы и успеха. Но после такой репетиции всё же позвонила родителям.
– Да зачем тебе этот бред нужен! – возмутилась мама. – Откажись.
– Просто играй, и всё! – сказала бабушка, пережившая революцию, войну и ссылку. – А если этот очкарик приставать будет, перекрестись и бей первой.
Репетиции шли ладно, из хрипящей старухи-ведьмы я в одно мгновение превращалась в красотку Панночку и пушинкой взлетала на спину Хомы для инфернального полёта. В гробу лежала, как в дому. В третьем акте, когда эмоционально нужно держать всё только на себе, входила в некий сомнамбулический раж. Кувыркалась и каталась по сцене, бегала на четвереньках, завывала и утробно шипела. Гений был доволен, но периодически придирался:
– Оля, ты говоришь, как диктор центрального телевидения! А где «шо»? А где полное погружение во тьму? Соберись и дай мрака!
Педагоги по речи четыре года калёным железом выжигали из меня пермский говорок, и к нему я возвращаться не собиралась. И по поводу «тьмы и мрака» были у меня определённые сомнения.
