Я не сержусь на то, что тетя Папелка валит все на меня. Я сержусь на то, что Веве молчит. Мог бы и защитить меня. А он молчит. Мог бы сказать, что иногда он за мной ходит, а иногда я за ним тянусь. Нене Пичике — опять этот бедный нене Пичике — вступается за меня:
— Ребята, Папелка, ни в чем не виноваты. Виноват Офице. Виновата и дочка Ариона Гончу. Такого еще никто не видывал: мальчонку в шею кусать! Ведь могла и до смерти загрызть, шальная девка. И, по правде сказать, дивлюсь, что не загрызла!..
Пэскуцу разгуливает по комнате. Он бос. Ступни у него разлапые, узловатые, черные. Он говорит:
— Что делать-то будем, вот в чем закавыка. Нельзя такого оставить без расплаты и наказания.
— Пойди с жалобой к жандарму, к Жувете. Отнеси чего-нибудь ему на пост, чтобы он составил протокол для суда, — высказывает свое мнение Папелка.
— Суд! Был бы он судом, этот суд, не приносил бы пользы одним только адвокатам, Митице Бырке из Кырлигац или кому-нибудь другому, — возражает Пэскуцу.
Нене Пичике комкает в руках шапку. Он выворачивает ее наизнанку. Глядя пристально на шапку, он произносит:
— Мне бы не хотелось вмешиваться в ваши дела, но то, что совершила девчонка Ариона Гончу, спускать просто так нельзя. Ты бы, Пэскуцу, послал кого-нибудь или сам завтра утречком сходил к Ариону. Пригласи его к себе, сюда, потолкуй с ним по-человечески. Пусть он посмотрит на шею парнишки. Пусть сам поймет, что натворила Маргита. Пусть сам подумает, что за зверя он вырастил. Как бы ненароком и я тут окажусь. Просто так браниться я вам не позволю. А чего ты не сумеешь сказать, то я скажу. Мои слова не то что у адвоката — за них платить не надо.
— О чем же будет говорить мой муж с Арионом Гончу?
— Пусть договариваются насчет возмещения.
— Без суда он и навоза из-под ногтя не даст.
— Чтобы подать в суд, нужно сначала идти к Жувете. А к нему без подарка разве пойдешь? Жувете и так все тащат и тащат. Он даже съесть всего не может.
— Надо подумать, — бубнит Пэскуцу, — придется еще с женой потолковать. Но ты… Ты, Пичике, завтра обязательно приходи к нам с утра. Как ты и сказал: будто бы случайно.
— Обязательно приду.
Попрощавшись с Веве и со всеми остальными, я выхожу вместе с нене Пичике. У ворот нашего дома мы расстаемся. Я пробираюсь в дом на цыпочках и укладываюсь спать. Нене Пичике уходит сторожить поле.
Меня не приглашали ни Пэскуцу, ни Папелка, ни Кривой Веве. Но на следующий день, как только рассвело, я бегу к ним. Пэскуцу уже нет дома. Невыспавшаяся, с красными глазами, Папелка бросает курам просо. Джинджис, скорчившись у огня, держит в руке ломоть поджаренной мамалыги, большими кусками откусывает ее и с аппетитом жует. Веве я застал в постели. Он лежит укрытый одеялом, а горло у него обмотано тряпками. Я улыбаюсь, улыбается и Кривой Веве. Я спрашиваю:
— Тебе получше?
— Если бы. Ты же сам видел, как мама принялась меня лечить, мазать да натирать керосином. От керосина у меня вся кожа сгорела. Жжет все и саднит. Чуть глаза не лопаются, Дарие.
— Лопнут они у тебя, лопнут, — ворчит Папелка, — на мелкие части разлетятся, если не образумишься. Чего тебе понадобилось ночью на горке вместе с этим упрямцем?
Кривой Веве улыбается, поскольку от улыбки да от шутки он не чувствует боли.
— Разве я не говорил? Мы пошли с Дарие волков посмотреть.
— А если бы встретили волков, что бы тогда было? Ведь съели б они вас!
— Попадись нам волки, мы бы их поймали и притащили домой, чтобы сшить из них шубы.
— Вот поправишься, покажу я тебе волков. Ох и излуплю я тебя, Веве, измочалю…
Кривой Веве поворачивается лицом вниз, откидывает засаленное одеяло и выставляет голые ягодицы.
— Здесь не болит. Бей по этому месту. Бей сколько хочешь.
Папелка не понимает или не хочет понимать насмешки. Она шлепает сына несколько раз и отстает от него. Кривой Веве смеется:
— Совсем не больно! Ни капельки не больно.
— Когда придет отец с Арионом Гончу…
— Не бойся. Тогда я буду визжать, как меня учили, словно поросенок резаный.
Появляется нене Пичике. Он снимает шапку и кладет на пол, возле ног. С дубинкой, которой вчера охаживал по спине Офице Пала, он не расстается.
— А Пэскуцу нет дома?
— Нету, — отзывается Папелка. — На выселки пошел, за Арионом Гончу. Некого было послать за ним.
— Думаешь, он придет, Папелка?
— Думаю, придет. Сообразит, что лучше поговорить здесь, с нами, чем на жандармском посту с Жувете.
— А вы решили, чего с него требовать?
— Всю ночь голову ломали.
— Зерно? Кукурузу? Деньги?
— Зерна у него нет. Кукурузы нет. Что до денег, то у него, как и у нас, ветер в кошельке свистит.
Папелка умолкает. Молчит и Пичике. В хату входят Пэскуцу и Арион Гончу. По взволнованному лицу Ариона я понимаю, что по дороге Пэскуцу выложил ему все, что хотел сказать.
— Этот парнишка?
— Этот, Арион. Я себе места не нахожу. Он всю ночь маялся. И мы вместе с парнем мучились, Арион. Боимся, как бы не потерять его совсем.
У тети Папелки лицо смертельно бледное, губы поджаты, брови насуплены. Она разматывает тряпки, накрученные вокруг шеи Веве.
