Я стащил с головы шляпу, поклонился и тоже попрощался. Мы зашагали по улице. Подошвы тонули в раскаленной белесой пыли. Селим Решит шагал впереди. Я — презренный слуга — следом, чуть позади, точь-в-точь как в свое время ковылял за прежними хозяевами — Миелу Гуше, Моцату, Бэнике Вуртежану и еще многими другими. Я не чувствовал ровно никакого унижения. Я говорил себе, что, пока мир не переменился, я должен принимать его таким, как он есть. Если же в один прекрасный день мир переменится…
«Неужели и я до этого доживу?»
Я перестал разговаривать сам с собой. Время для этого было отнюдь не самое подходящее. И принялся смотреть по сторонам. Бедное, богом забытое селенье, казалось, спало мертвым сном. И только море — я не видел его, но чувствовал его близость и слышал шорох, напоминавший шелест вечнозеленых листьев старого леса, — только море было по-прежнему живым, беспокойным.
Староста свернул вправо. Я последовал за ним. Потом мы повернули налево. И еще раз налево. Хотя мы не спешили и я старался не шаркать ногами, белая пыль вздымалась густыми клубами и долго висела над землей в знойном, липком и недвижном воздухе. Вдали, на горизонте, солнце уже задело за край земли. Среди кладбищенской тишины со стороны мечети раздался вдруг голос муэдзина, поднявшегося на минарет. Татарин — мой новый хозяин — стал лицом к югу и упал на колени. Свернувшись, как напуганный еж, приник морщинистым лбом к земле. Тягучий, медлительно-напевный голос муэдзина призывал к молитве:
Я остановился вместе с хозяином — разумеется, на почтительном расстоянии. Обнажил и склонил голову, как человек, читающий молитву. Татарин то и дело стукался лбом оземь. Молиться я не молился, но до конца прослушал слова муэдзина — они были приятны на слух. Когда муэдзин закончил, Селим Решит поднялся с пыльной земли и шепотом произнес:
Потом поправил на ногах туфли, отряхнул пыль с шаровар, повернулся ко мне и сказал:
— Вы, нечестивые собаки, называете своим богом Саваофа, мы считаем богом нашего аллаха… Но ты, презренный слуга, должен знать, что есть только один бог — аллах… Наш аллах.
Я смертельно устал и едва волочил ноги, но при этих словах схватился руками за живот и едва не расхохотался. Я давно уже не верил ни в бога Саваофа, который, как учили в церкви, «велик на небеси и на земли», ни в аллаха. Не верил ни во что, хотя мальчиком мечтал, как в один прекрасный день, постригшись в монахи и выучив наизусть Писание и Жития святых, сделаюсь митрополитом. Жизнь, подумалось мне, необыкновенно забавна, независимо от того, верю я во что-нибудь или нет. Она может насмешить до слез, было бы настроение. Но я не засмеялся. И даже не улыбнулся. Я согласился.
— Знаю, хозяин, признаю, хозяин… Признаю, что нет бога, кроме аллаха.
Меня выдал голос. Фразы, слетевшие с моих губ, звучали неискренне. Татарин с изрытым оспой лицом замолчал. Он понял, что напрасно тратит на меня слова: уверения мои ровно ничего не стоят. Ему не имело никакого смысла ругаться со мной. А я тем более не хотел сердить его — татарин мог меня прогнать. Уже с первых оброненных им слов я почувствовал, что у этого хозяина мне повезет больше, чем у любого другого, какого бы мне удалось отыскать в Добрудже, на этой древней-древней земле, пахнущей акациями и навозом, чертополохом и репьем, раскаленной почвой и каменьем.
Село, все теснее обступавшее нас — меня и моего нового хозяина, за которым я брел, — по-прежнему казалось сонным и вымершим. Рокот моря слышался совсем близко. Селим Решит указал рукой на ближайшие ворота и сказал:
— Мы дома. Вот мой двор, слуга. Войдем.
Он с гордостью приоткрыл калитку. Мы протиснулись внутрь. Двор был огромен. Казалось, он раскинулся чуть ли не на два погона. Его окружали высокие и толстые стены, сложенные из неотесанных каменных глыб. Еще сильнее, чем на улице, здесь воняло лежалым навозом, конской мочой и остро пахли акации, что росли во дворе, обожженные и потрескавшиеся под палящими лучами летнего солнца. На площадке перед низеньким, крытым черепицей домом было прохладно. Кто-то только что побрызгал землю водой. Староста крикнул:
— Сельвье…
На крик из дома вышла нам навстречу невысокая татарка — заплывшая жиром, толстая, почти квадратная. В синих шароварах и яркой желтой шелковой кофте. Свое широкое и круглое, как луна в небесах, лицо она прятала под черным покрывалом. Против глаз в покрывале были прорезаны два продолговатых отверстия. Селим Решит подступил к ней, улыбнулся и шепнул несколько слов. Татарка какое-то время присматривалась ко мне. Потом пролопотала что-то в ответ. Тогда татарин совсем развеселился и начал ее в чем-то настойчиво убеждать. Женщина молчала. Татарин обернулся ко мне:
